99. Сашка

— Мария, жива?
— Иди-иди, Мироныч, слава Богу.
— Эй, Параскева, тёплая душа, чего молчишь-то? И корова не доена. Савёл с самого утрева от беспокойства места не находит.
— Чего это ему беспокоится. Поди не на посиделки с гармошкой снаряжаюсь, — за простенькой цветастой занавесочкой качнулось женское лицо. — Хотя, помнится, на посиделках он завсегда напротив меня усаживался. Пряником  угощал. А однажды цельную горсть медных блестунов с дырочками на мою годовую понёву отсыпал.Как он сам-то?
— Жив твой Савёл. Самосад пошёл в ступе крушить.

И так до конца порядка.

Внуков маленький кулачок вовсе занемел. Но дед легонько прикрывал его своей крепкой ладонью, приподнимал мальчонку  над завалинкой к очередному оконцу и Сашка радостно теребенькал по стёклышку.
— Кольша, как ночь прожили. С матерью благополучно? Не надо ли чего.
— Всё есть, дед Мирон, дальше ступай.

…Половина деревни на правом берегу, половина – на левом.

Зимой, по ледоставу, набросав хворосту поперёк глубины (вмёрзнет – держать долго будет), деревня ходила друг к другу в гости. Шестидесятые менялись семидесятыми, дальше – восьмидесятыми. Деревня неуклонно ветшала, вымирала, замирала вместе с новым непонятным временем.

Миронов внук Сашка уехал учиться. А сам Мироныч, чуть согнутый, но привычно крепкий, с орденами-медалями на чистенькой фуфайке, нёс бессменную утреннюю службу в уже не существующем на картах поселении, где его четырежды прадед, выходец шляхетского Есаковского  рода, крепко и надёжно стоял на неспокойных окраинных землях государства Российского.

— Мария?
Марии не стало год назад. Ко времени, когда мы в Афганистан зашли.      
И знать бы об этой песчаной стране ни к чему деревне  было, да Миронов внук (боксёром стал, до чемпионского звания  в больших городах дорос!) -  оттуда уже который месяц вестей не давал.

— Эй, Параскева, Савёл пряником-то угостил? Специально для тебя внуку  в центре заказывал.
— Угостил-угостил. Порадовал. А твой-то внучок  откликнулся? Миронычева спина гнётся ещё больше - как купольная маковка заброшенной храмовины в соседнем Берёзове.
— Молчит покуда. Время непростое, понимать надо.
— Жив твой Сашка. Откликнется. Вот как  мёд гнать начнёшь, так и заявится.

… Угадала Параскева.
Три денёчка Сашка в дедовом доме гостил. А как время уходить, Мария,Сашкина мать,крестом на сыновом плече зависла: — Не пущу! Тот легонечко (не зацепить бы ненароком)в дверной проём продвинулся, материнской щеки с разбегу коснулся и ушёл. Вой её на стороннем берегу вся деревня слышала. Не к добру. Но Миронычу по утреннему его обходу слова никто не кинул. Чего беду ворошить-приваживать.

…Сашка вернулся.
Ни тела, ни веса, ни стати. Даже зубов, почитай, нет. Мироныч всё больше молчал. Его Марфа, по-бабьи,  кой-какое словцо иногда у колодца роняла. На том и всё.

Врачи от Миронычева внука отказались.
В южной приграничной больничке его подлатали, как умели. Главное – документы сберегли. Поклон тому местному смуглому мальчишке-врачу, что архив после вывода войск  домой забрал, сжечь не смог. Скольким ребятам его доброе дело документы выправить помогло, пенсии-пособия получить, от напраслинного позора, а то и суда уйти.

… В этот год лёд стал ещё слабо.
Глубину хворостом уже не мостили. Стариков мало, сил ещё меньше. Гостевать на другую сторону давно перестали - разве что Мироныч. С боевыми орденами-медалями на чистенькой телогрейке.

— Савёл, табачком угостишь? Мой хорош, но твой ядрёней станет. Дух стягивает.
— Чего не угостить. Вдвоём и табак вдвое крепше. Помнишь, как в войну от нашего с тобой деревенского самосаду немец без пули на корню чах. Как сам-то? Сашка-то как?

— Солоно.
Вчера из Москвы вернулся. Из госпиталя.
Нянечка потихонечку ему адресочек  докторицы одной дала. Руками лечит. В голове-то у него, считай, цельный кусок железяки живёт-ворохтается. Мы с ним теперь сравнялись. Правда,  моя железяка в ноге постарше будет. А так - вроде  отпускает  маленько. Улыбаться начал.  Я его заместо себя теперь на другую половину деревни снаряжать стану.  Людское тепло лучше той докторицы раны и болячки сглаживает. Авось Божьей милостью сдюжит. Вот завтрева и встречайте.

…Теперь уже Сашка каждое утро уходил через речку в соседнюю половину деревни. Марфа тайком крестила внука в спину, а дед долго смотрел вслед. Сдюжит. Конечно, сдюжит. Есаковский корень – он, что дуб столетний. Если с размаху с корня не снесло, значит  - ещё долго и верно стоять будет.

…Лёд стал слабо.
Он потрескивал, покряхтывал под неверно идущим (чуть влево-вбок) Сашкиным телом. Облегчённо вздыхал, когда тот, оступаясь и прихватывая руками крепкие полынные мохнатки, выбирался на бережок и уходил вверх едва натоптанной стёжкой.

Сашка - как и раньше – был всехним.
Крепкий кулак (бывших боксёров не бывает) осторожно разгибался и внук Мироныча радостно (вот ведь – сколько лет – а радость прежняя!) теребенькал по стёклышку очередного оконца.

— Бабка Параскева, не надо ли чего.
— Всё, Божьей милостью, есть. Ты, Сашка дальше, к Савёлу,   ступай.Что-то я его два дни не видала. А Миронычу от меня поклон.
— Дед Савёл, самосад-то ещё держишь?
— А то как! Ты заходи, бабка блины ставила. А я  пока для Мироныча табачку присыплю. Уважаю я его шибко.
— Самосад или деда?!
— А и того и другого. Скрозь всю войну  мы вместе и с Миронычем, и  с тем самосадом прошли.
— Сашка, входи, избы не студи. Блины удались верные, как никогда. А ты нас не обижай. На иконку помолись. К печке боком прижмись. Блинка с мёдом съешь. Мёд-то Миронычев. Лучшего не бывает. А мы на тебя поглядим.

…Дед был прав.
Сдюжил Сашка.
Есакиевский корень на людском встречном тепле силу телу вернул.
Мысли тяжёлые из головы высветлил.
А железяка в голове -  она что.
В непогоду оживает-ворохтается.
Так у его деда когда-то к любой непогоде в ноге ныло.
Теперь за двоих Сашка службу несёт.
Речку по весне от бобровых устроений чистит. С разумением. Чтоб и норы не потревожить, и руслу течь и глубину дать.
Дедовы яблони обрезает.
Уже лес на месте деревни стал, но дедов пчельник, где ульи на зимовку ставились, совсем просевший, сберегает.

…А деревня деда Мироныча и его внука Сашки теперь на всех картах имеется.
Домов три из ста – и те не жилые  (Сашкиной заимкой теперь кличут) – а место на карте отведено! У большого начальника три дня Миронычев внук в кабинете безвылазно сидел. Без продыху говорил-рассказывал.

Ну, говорильщиков много бывает.
Но на Сашкиной груди боевая Красная звезда, (спасибо смуглому мальчишке-врачу из приграничного госпиталя – бумаги переслал!).
Да и это не самое важное.
За умершую деревню – чтобы ей на карте во всей своей правдивости со времён царя Грозного остаться и быть, за весь свой шляхетский Есаковский  род, верой и правдой сберегавший  неспокойные окраины русский земли  - за это большого начальника ещё никто не просил.

…— Сашка, как там деревня, жива?
— Жива, слава Богу. Вчера наезжал.
Сегодня уже не поеду.
Самосад в ступе крушить надо.
От деда Савёла семена ещё ведутся…