Чёрный бальзам, белый снег

Глава первая
Пыталовский тупик.


В прокуренном салоне «двадцать четвертой» Волги было по-особому тепло — так бывает только в такси, когда за окном ленинградская слякоть вперемешку с колючим снегом. Счётчик ненавязчиво стрекотал в такт мягким рессорам. Парень за рулем — типичный «лихач» из тех, что знают город как свои пять пальцев — мастерски перепрыгнул трамвайные пути и, притираясь к бортам неповоротливых «Икарусов», вывел машину на набережную.
Обогнув площадь, такси резко замерло у входа Варшавского вокзала, единственных ворот, открывавших путь на Ригу.
— С тебя пятерка, дядя. За скорость и риск, — водитель обернулся к Айвару с наглой, кривой усмешкой.
Пять рублей за путь от Восстания — грабёж, но Айвар молча протянул купюру. Сейчас время стоило дороже денег. Вывалившись из тепла в сырой ленинградский сумрак, он покрепче сжал ручку черного кожаного дипломата. Ему тридцать два, он уроженец Риги, и всё, чего он хотел — это раствориться в мягком вагоне фирменной «Балтики», которая уходила через пятнадцать минут. Забыть этот город, этот страх и этот липкий холод.
— Эй, земляк! Закурить не найдется? — голос сзади разрезал тишину как скальпель.
Айвар не обернулся. Он прибавил шагу, чувствуя, как ботинки скользят по обледенелому граниту.
— Тормози, кому сказано!
Удар в переносицу был профессиональным — коротким и выключающим свет. Очнувшись через несколько секунд, Айвар увидел лишь «звездное небо» в глазах и габаритные огни уходящей «шестерки» Жигулей. Его дипломата рядом не было.
В это же время в двух километрах от концертного зала «Дзинтари» зажглись огни «Юрас Перле». Ресторан выплывал из прибрежных дюн, точно океанский лайнер, затертый во льдах Рижского залива. Это была витрина советского капитализма.
Внутри всё дышало предвкушением. Официанты в накрахмаленных сорочках касались скатертей как хирурги — перед операцией. В подсобках уже звенели бутылки «Курвуазье» и шуршали блоки «Мальборо». У входа топталась очередь: те, кто отстоял два часа на морозе и вложил в паспорт швейцара заветный «червонец», надеясь на чудо и свободный столик.
В воздухе плыл густой, аптечно-травяной аромат Рижского бальзама — здесь его подавали по-особому, добавляя в горячий кофейный ликер или плеская в тяжелые рюмки к черному кофе. На подносах, проплывающих мимо гостей, возвышались невиданные для прибалтийской зимы пирамиды из свежих ананасов. Их терпкий, тропический запах смешивался с ароматом дорогого табака, создавая иллюзию заграничной жизни, до которой, казалось, можно дотянуться рукой — нужно только оплатить счет.
Но главным магнитом было варьете. Когда свет в зале притих, оставив лишь интимное сияние настольных ламп, на сцену выплеснулось буйство перьев, пайеток и длинных ног. Оркестр ударил по ушам дерзким джазовым ритмом, и танцовщицы в откровенных нарядах, которые не пропустил бы ни один худсовет Москвы, закружились в вихре канкана. Это было зрелище на грани дозволенного, манящее и порочное, заставляющее партийных чинов и теневых дельцов забывать о суровых буднях за окном.
В углу у бара сидел человек в сером костюме-тройке. Улдис Валдемарович. Через легкую тонировку очков в золотой оправе он наблюдал, как янтарь коньяка медленно стекает по стенкам рюмки.
К нему подошел бармен — плечистый атлет, чью мощь не скрывал даже элегантный смокинг с двойной бабочкой. Он молча положил на стойку трубку радиотелефона.
Улдис прижал трубку к уху. Секунда, вторая. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь пальцы чуть сильнее сжали ножку бокала. Он вернул аппарат бармену и коротко бросил:
— Машину к западному выходу. Через пять минут.
Его голос прозвучал низко, с тем самым мягким, бархатным прибалтийским акцентом, в котором даже приказ казался вкрадчивым и опасным.
Там, у служебного трапа, уже пускал пар в морозный воздух бордовый «Опель Сенатор». Улдис Валдемарович сел на заднее сиденье, закрыл глаза и откинул голову на мягкий подголовник. Машина мягко тронулась, покидая Юрмалу.
Впереди было Новорижское шоссе, метель и долгая дорога в Пыталово, на границу Псковской области. Там, где кончался блеск ресторанов и начиналась настоящая работа.
Новорижское шоссе тонуло в белом крошеве. «Опель» шел уверенно, разрезая метель диодным светом фар, который в этих краях смотрелся чем-то инопланетным. Улдис Валдемарович не спал. Он смотрел, как за окном проносятся черные силуэты псковских лесов, и думал об Айваре. Глупец. Подставить под удар операцию, которую готовили полгода, из-за случайного грабежа у вокзала? Или не случайного?
В Пыталово — крошечный городок на самом краю республики — они въехали в третьем часу ночи. Город спал мертвым сном, лишь на железнодорожных путях глухо переругивались маневровые тепловозы.
Машина затормозила у приземистого кирпичного здания бывшего пакгауза. Водитель остался в салоне, не заглушая двигатель, а Улдис, запахнув пальто, вышел в ледяную тьму. У тяжелой дубовой двери его уже ждали.
— Опаздываете, Улдис Валдемарович, — из тени вышел человек в длинном армейском тулупе. Это был «Грек», посредник, чье лицо знали во всех портах от Одессы до Таллина.
— Дороги замело, — сухо ответил Улдис. — Что с грузом?
— Груз на месте. А вот ваши люди — нет. Мне передали, что курьера «приняли» в Ленинграде.
Улдис замер.
— У него был дипломат с документами на транзит. Если они попадут не в те руки...
— Они уже попали, — перебил Грек, выпуская струю серого дыма. — Но не к милиции. Те, кто его долбанул у Варшавки, знали, за чем шли. Это «центровые». Вашего Айвара они не тронули, просто вытрясли содержимое.
В этот момент за пакгаузом послышался хруст снега. Улдис мгновенно обернулся, его рука нырнула во внутренний карман пиджака. Из-за угла, пошатываясь и придерживая сломанный нос грязным платком, вышел Айвар. Он выглядел жалко: куртка «Аляска» порвана, один ботинок потерян.
— Улдис... они знали... они ждали у такси... — прохрипел он, падая на колени.
Улдис подошел к нему вплотную. В свете далекого фонаря его очки в золотой оправе блеснули холодным стальным блеском.
— Ты привез хвост в Пыталово, Айвар? — тихо спросил он.
Вместо ответа из темноты, со стороны железной дороги, ударил ослепительный луч прожектора. Тишину разорвал короткий свист, и рядом с «Опелем» в снег воткнулась осветительная ракета.
— Всем оставаться на местах! ОБХСС и уголовный розыск!
Грек мгновенно исчез в проеме пакгауза, а Улдис Валдемарович лишь медленно поднял руки. Он понял всё: ограбление в Ленинграде было лишь спектаклем, чтобы заставить его самого сорваться с места и приехать на встречу.
За окном занималось серое ленинградское утро. В кабинете следователя по особо важным делам капитана Мильнера было накурено так, что лампа под зеленым абажуром казалась размытым пятном.
На столе, покрытом пятнами от чая, лежал тот самый черный дипломат. Рядом — конфискованные вещи: пачка «Мальборо», золотая зажигалка и паспорт на имя Айвара Витолса.
Мильнер, мужчина с лицом человека, который не спал последние трое суток, устало потер глаза и посмотрел на задержанного. Напротив него, на жестком казенном стуле, сидел Улдис Валдемарович. Даже здесь, в наручниках, он умудрялся сохранять вид британского аристократа, по ошибке зашедшего в провинциальный вокзальный буфет.
— Ну что, Улдис Валдемарович, играть в молчанку будем или начнем чистосердечное? — Мильнер открыл дипломат. — Ваши ребята в Пыталово оказались разговорчивее.
Улдис едва заметно усмехнулся:
— Разговорчивость — признак слабости, капитан. Мои «ребята», как вы их называете, знают только то, что им положено.
— А вам положено знать, что за хранение и попытку сбыта антиквариата в особо крупных размерах, да еще и с участием иностранных подданных, по головке не погладят.
Мильнер выложил на стол содержимое чемодана. Это были не пачки денег и не списки агентов. На потертую поверхность стола легли завернутые в бархат тяжелые предметы: три золотых оклада от икон XVIII века и византийский кубок, украшенный необработанными изумрудами.
— Это из коллекции Эрмитажа, Улдис. Подмена вскрылась вчера вечером. Ваш Айвар — гениальный курьер, но никудышный боец. Когда его «хлопнули» наши подставные у вокзала, он даже не понял, что его пасли от самой Дворцовой набережной.
Улдис впервые за прошедшие сутки изменился в лице. Тень тревоги промелькнула за стеклами его очков.
— Вы ошибаетесь, капитан. Это не Эрмитаж.
— Да неужели? — Мильнер придвинулся ближе.
— Это личная коллекция одного очень высокопоставленного человека из ЦК. И если вы сейчас же не позвоните по номеру, который я назову, завтра вы будете конвоировать не меня в «Кресты», а себя — на пенсию. В лучшем случае.
В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Мильнер медленно потянулся к телефонному аппарату, но не решился снять трубку. Он понял, что чемодан из Ленинграда — это не просто контрабанда. Это детонатор.