4900 1500 в токсичном белом

 


Запотевшие окна от страха,
пропитанные злостью стены,
запах конфликта внутри, 
витавший в воздухе
ложится на плечи, —
                  твоя палата.


Метаться. Бояться. Не
понимать, а лишь искать. 
Им надо то удалять, то пить таблетки. 
       То таблетки, то удалять. 
Постоянно делишься с кем-то кровью, а
ночами корчишься с болью в теле. 
Нарушены все твои циклы. Уже
видеть не можешь все эти иглы. А
месяца продолжают бежать. 

«До конца не изучено, это новое…», —
слушать уже не можешь. Модный цвет года — белый, 
он же токсичен, уже раздражает. Как будто везде: 
стены, халаты. Чёрт возьми, ты с дьяволом что ли играешь в шарады?
Душа рада была бы, да и тело бы тоже,
если боль уйдёт и её сверкают пусть пятки. Но, пока ты в упадке.
Диагноз твой совсем неточен и жизни
срок ты думаешь просрочен. Прости, жестоко! 

Каждый твой поход в больничку — орёл и
решка. Идёшь к дверям уже неспешно. 
  Чувствуешь ты безнадёжность. 
Когда была снаружи осень, в душе —
залито февралём, но осень здесь, конечно, ни при чём, —
везли на четырёх колёсах и 
на своём «ниче не знаем»
 тебя на скорой. 

Ведь даже после они там скажут:
«Езжайте вон туда, там смотрят лучше».
Отметишь мысленно, что день стал снова
невезучим. Съездишь, да, ну посмотрели.
Затем ведь снова говорят:
«Идите вот ещё сюда».
Ах, да, и кровью снова поделитесь.
— Ну это хоть бесплатно?
— Ну что вы, милая, конечно.  Платно. 


Февраль души наружу вылез. Загромоздил всё снегом.
Устроил план «Буран». Но, это ладно.
Главное, внутри вдруг или наконец,
настало тихо, сухо.
 В какой-то день 
раздвигается тишина, как утром шторы.
Ведь у всего есть предел, даже у боли.


Подобрано лечение — вот это разворот. 
пилюли четыре тысячи девятьсот и 
тысяча пятьсот — работай ;strogene, ведь 

твоя боль становится как будто манекен.