Одним файлом

1. В казарме

Не додумав малой толики
И устав не дочитав,
Засыпает рота, только ли
Вот исполнилась мечта.

И сержант, как грустный рыцарь,
Отобьется на постель,
Перед дембелем не спится,
Дома ждет мадмуазель.

К ним претензий не имея,
Похудевший от забот,
Ходит прапор с длинной шеей,
Зам по кухне дон Компот.

Я открою дверь… Густея,
Доварю чифирь, и вот
Мы у телека скорее
Отправляемся в поход.

2. На Арбате

Ночь пройдет по улицам,
Тьма арбатских улиц,
Друг сидит, сутулится
Пистолет на стуле.

Стали деньги прочными,
Сжали, окружая,
Масть моя нарочная,
Жизнь моя чужая!

Полночь вечер мимо вел,
Планом запорошенный,
Водочка любимая,
Это мое прошлое.

Можно в прозу выложить,
Больше не ербариться:
— Не было! — Ведь было же,
Шрамов как в гербарии.

Дым плывет по комнате,
Гарью темень полнит,
Мент попросит: — Вспомните?
Я его — запомню.

Всех запомнил накрепко,
Только зубы хрустнули,
Мы, нацмены, наглые,
Чурки мы не русские.

Грубым быть и гордым нам,
Боль менять на удаль,
Ночь идет по городу,
Наша ночь-иуда.

3.

Арбат, покрытый рябью строк,
Лицо, не тронутое болью,
Мы слушали тяжелый рок,
И каждый был лихим ковбоем.

А вечер был предельно чист,
И, всяких шмар не замечая,
Под пацанов веселый свист
Я с Таней шел в  начале мая.

Я — молодой и вечно пьяный,
Ругались, пили и дрались,
А  корабли из Зурбагана,
Наверно, отплывали в Лисс.

4.

Клены старые золотя,
Снова осень проходит скверами,
Снова мне, ни во что не веруя,
Ждать весны средь своих бродяг.

Ждать весны, закусивши губы,
Без надежды чего-то ждать:
— Командир! — Я спрошу не грубо.
— По тюрьме решил тосковать!

Следаку, устав от тревоги,
Улыбаюсь покорно, пусть,
Я хожу по своим дорогам,
Не гуманным, тоска и грусть.

Понимая, что это ложь,
В душу я затворяю двери,
Я давно никому не верю,
В то, что где-нибудь ты — живешь.

5.

Поговорим о счастье? Вечер,
Стихи, шампусик, абажур,
Свет фонарей, он бесконечен,
На свой Арбат я выхожу.

Вот недоеденная пицца,
Тюремный свежий анекдот,
А в переулках у Мясницкой
На ход ноги наш черный ход.

Не он пиратов вел в таверны,
Морским прибоем настигал
За улетающею серной
На киноварных высотах?

Опять походкой воровскою
Проходит ветер по Тверской,
Он ищет бури и покоя,
Как будто в БУРе есть покой.

6.

Тут такие Люди, что не дрогнут,
Звезды наколенные горят,
Ходят Люди поперек тревоги,
Славно ходят, честно говоря.

Всем им, раскумаренным, не спится,
Видят всех, сомненья отстранив,
Снег идет, луна летит, как птица
Синяя в плену ночных страниц.

Скажем мы еще Ворам «спасибо»
За слова, забытые давно:
— Не было ГУЛАГа без Турксиба,
Краснота, не все ль тебе равно!

7.

Совсем прямые как Стрела,
Что долго был у Джема в свите,
Стояли сосны, я их видел,
Но эта тема не моя.

И с неослабным напряженьем,
Как наблюдает зритель сцену,
И в том объеме или форме,
Который выхватила воля.

8.

В убогом арго своей старой квартиры,
В три комнаты заперт, как в праздничной клетке,
Поэт Арутюнов рисует картины,
Их словом рисует в чертановской ветке.

В милиции был, там служил капитаном,
Бандиты — его постоянная тема,
С одним он дружил и хвалил неустанно,
Он снайпером был, любил женское тело.

Сергей. Лицо сухо. Рассказы бесстрастны.
Летал, был подбит и бывал под арестом,
А в Лите усвоил различие в красках
Меж правдой и бунтом, и первым порезом.

— А где снайперил, что там было? —  Ну что там!
Всегда попадал в непонятные варки!
Сергей Арутюнов ведь сам был пилотом?
 …Мосты подвесные, судьба-мусульманка.

9.

В Перово можно заработать бабки,
Так пахнет хлеб, оставленныи; в печи,
На зону заходил он в строгой шапке,
Печатка и партачка «три свечи».
С Ворами означали свечи встречи,
Все три, видать, сам Бог благословил,
Без Бога не бывает ишне вече,
Хоть никогда он сходки не любил.
Ныряли годы в черные ухабы,
Сидел-томился люд, блатной, народ,
Худые мужики и злые бабы
На промки выходили ворот.
Сибирь сырая таяла, чернела,
Года и дни старели и текли,
От сухпайка немело страшно тело,
В тот год в Чечне спецназ в огне сожгли.
 
Арбатское
 
Преддверие осени, и ночь на переломе,
И масть бубновая скользит по тополям,
И тополя меняют масть в казенном доме
И за судьбу братишек молятся волхвам.
 
А вектор спит, ведь он невинно осуждённый
За чьи, неведомо, но тяжкие грехи,
И тополя меняют масть в казённом доме,
Их на Плющихе, как известно, ровно три.
 
Потом проснётся вектор и укажет силу
Обрубком длинным в направление реки,
Чужая женщина в окне не спит, мой милый,
Она гадает на пустые хлопоты.

В чёрном небе волчья проседь,
Он пошёл в буран в бега,
Раз, и ВОХР огнями скосит:
— Ты попутал берега!
На косых путях мороза
Нет огня и дыма нет,
у Тарковского берёза
Оставляет тонкий след.
Ох, ему бы льда напиться,
Подставляй скорей плечо,
А потом в огонь ещё,
Воля верно золотиться.
В зоне синий люд толпится,
Дышат губы горячо:
— Отворите ему двери!
Бог!! Впусти его к себе!!!
Чтоб заточки он и «перья»
Раскидал по всей судьбе…
Чтоб угар был не угарен,
Боже, он скуласт и смел,
В иглах сосен вместо стрел
Он увидел свет, татарин…
Губы вытянув, смотрел
Сквозь босяцкое ненастье
В шарфе Вор из оперчасти,
К ним прорваться не успел.
Помню, той пропащей ночью
Ждал, что снова у ворот
Потихоньку захохочут
Волки, наш лесной народ.
Ты свои глаза закрой-ка,
Что, не видишь неужель,
Мчится птицей птица-тройка
У Сорокина в «Метель»
Там Ворам, бродягам старым
Отыскать заветный путь,
В пыльных шлемах комиссары,
С Окуджавой тонут пусть.
 
Вечер на Арбате
 
Полутени потемнели, крыши смазались краями,
На Арбате загорелись переулки фонарями.
Тротуары шелестели им зеленою листвою,
«Цинандали», «Ркацители» за Людей там пили стоя,
В желтых бликах спрятан вечер равнозначно, недоступно,
Обесточен, обесцвечен, жизнью жил Арбат преступной,
Чернокрышый, краснопёрый с бесконечностью поборов,
Находились прокуроры на зарплате там у Воров,
Сохранилось где-то фото, мы с братишками у Цоя,
Нам Арбат давал работу репу вскрыть, дурдом устроить,
Хоть сейчас и неприятно вспоминать кому об этом,
Движ там делали бригады, и весьма авторитетно,
Я остриженный, безусый, сам не наглухо, а глухо
Замечал в любом индусе, что он, скажем, Пьер Безухов.
 
Театр
 
Театр отдаётся балдежу,
Братва с толпой ломает стены,
Тогда со сцены ухожу,
Не ухожу тогда со сцены.
Я нет, не Гамлет, Человек,
Стремился к светлому век целый,
Я в XIXый бы век,
Взял, на дуэль ушёл со сцены!
…Другие видел города,
Другие видел я системы,
В другие масти и года
Я б вместо сцены строил стены.
Звучит сейчас везде одно,
Мир без границ и без решёток,
Но есть там «но», и в этом «но»
Я был играл — неразрешенных.
 
2.
 
Хоть жалок жребий, но он брошен,
И будет верен результат,
Найдётся на любого ножик,
Когда он выйдет на Арбат.
 
3.
 
Я забыл родительский порог
И жену, что счастьем донимала,
Пройдено немало, брат, дорог,
И ошибок сделано — немало!
 
Тяжко в жизни, как ты не борись,
Даже если нет любимой песни,
В 90х правил царь  Борис,
Он не сгинул, он ещё воскреснет.
 
Смог сказать и в масть, и без тревог,
В нем совсем иное счастье бродит,
Тезка его Боря, жил как Бог,
Но закончил очень плохо вроде.
 
Много мною пройдено дорог,
По ошибкам пусть перо походит,
Я переписал бы, если б смог,
Парочку своих блатных просодий.
 
4.
 
Сегодня я совсем пустой,
Был прикуп, а теперь, брат, роскид,
Не фарт удаче воровской,
Поеду с милой в «Театр на досках»!
 
В душе всю ночь мела пурга,
То илистым был сон, то мглистым,
Мне снились Магадан, снега,
Батист под уркаганский высвист.
 
Тюрьма наш самый общий дом,
Кому дворец, кому-то омут,
Кому сейчас, кому потом,
Не светит выбраться из дома.
 
Кому-то петля, ржавый крюк,
Окно, распахнутое настежь,
Не торопись судить, мой друг,
Ты знаешь, сердцу не прикажешь.
 
Под перезвон судьбы крюка
Рука, исколотая синим,
Даёт надежду, спи пока
Под купиной неопалимой.
 
С убийцей я дружу одним,
На зоне смолоду под тридцать,
Он видел зеркала и дым,
И то, что всем бродягам снится.
 
Как снайпер утром у окна
Воспринимая миг на память,
Мы встанем, флаги в гости к нам
И фраера, и мудрый старец.
 
За те греховные стихи,
Простите нам грехи, поэтам,
Вы винноцветным морем света
Все до последнейшей крохи.

1.
 
Наши стихи… Вряд ли нас напечатают!
И это тоже веление времени.
Взять бы кастет, пидарастам свинчаткою,
Ходишь все время, прозой беременный.
Нет МММ, схоронили Мавроди и
Вроде иероглифов книги старинные,
А в ресторанах девки-уродины
Ноги свои предлагают нам длинные.
 
2.
 
Прощай, родимая сторонка,
И ты, Арбат, меня прости,
Благослови своей иконкой,
Калининским перекрести.
 
Жаль разлучаться с вольной волей,
Но не уехать не могу,
Ведь девяностых нету боле,
И болен я в своей юдоли
На этом скошенном лугу.
 
Глядь, выпал мне тяжелый жребий
С родной расстаться стороной,
Прощайте, милое отребье,
Зелёных зорь над МИДом небо,
И «Гастроном» такой родной!
 
Звезда, горящая как свечка
На шпиле в празднике зари,
С готичным вычурном крылечки,
Подъезды, окна, фонари,
 
И очи, скрывшие печаль,
И брови, дрогнувшие мукой…
Пусть я последней буду сукой,
Если забуду твой асфальт.
 
3.
 
(карабахское)
 
То ли валимся в цунами,
То ли сыплет старый снег,
А решают все армяне
Наяву или во сне!
 
Все одной тропой иду я
И судьба мне как погост,
Я воюю, не горюю,
Чист душой и сердцем прост.
 
Одинокий, нелюдимый,
Может быть, в последний раз
За Арцах я опрокину
Рюмку в комендантский час.
 
Мне армяне в час прощальный,
В нем сольются явь и сон,
Задудят в дудук печально:
— В Ш-ш-шу-у-ше-е жил законный Вор.

+++

Люди бегут на лыжах,
Налет на цинковых крышах,
Желая кому-то добра,
Из снега и серебра.

Смотрит на них витрина,
Треснутое стекло,
Похожа на паутину
Сеть, что дает тепло.

Каждому свой юпитер,
Семечки вы грызите,
В свете большого дня
Нет ни Вас, ни меня.

Если добраться до истин,
Много стихов сочинил я,
Пальцы мои в чернилах ,
Кончу свой путь как Листьев.

+++

Я сам себе корежил жизнь,
Паря над пропастью во ржи
И жизнь моя такая что,
Я жил никем и был никто!

Жаль дней, которые прошли,
Друзей, которые ушли,
И гибнет в сотый раз сюжет,
А колос в поле так же желт.

Прошедшее жалеть стал бы,
Но прошлое не жаль,
На телеграфные столбы
Нам ночь накинет шаль.

Я к цели не пришел еще,
Дорога далека,
И водки хочется еще
Бухать, бухать века.

+++

Юность зажигает на просторе,
Волга забирает много рек,
В юности кутил на Черном море,
Знал, что означает «человек».

Я серьезно был смысле, не клоун,
Если в корень посмотреть, поэт,
Был воспитан, мягок и спокоен,
Пусть звенит хрусталь прошедших лет!

Январь 2026

Тане

Таня, я вчерашний вечер
С незнакомой дамой встретил
В брюках, с сумочкой с ремнем,
Я ходил в публичный дом.

Словно в сказке предо мной,
И со звездами согласный,
С нею нам во тьме ночной
Огонек забрезжил ясный

Стукнуть, так сказать, по банке,
Завалиться на ночь спать,
За Шакро и Итальянца
С языка рассказ ей снять.
 
Конвой

Песок горячий на зубах,
Пыль на траве и тяжесть зноя,
И невысокий куст зачах
В пути афганского конвоя.

Все по краям, и шли в пыли,
Дорога сбита до обочин,
Но, не века по ней прошли,
А их отряд, усталый очень.

Громыхая тяжкою бронею,
Будто витязь из седых времен,
В ВДВ служил Горелик, Боря,
Танковый десантный батальон.

Книга

А мы такую книгу прочитали,
Что о других нам можно не жалеть,
Нам двести лет, бригаде нашей дали
На пятерых примерно двести лет.

Кто там поет о песнях недопетых,
Мы песни все допели, пронесли,
Пусть нам теперь завидуют поэты,
Нам все срока сложили, что могли.

Как самое великое творенье,
Прогон пойдет, переживет века,
Мы помним вас, скупое сообщенье
От ОПГ из нашего полка.

+++

Зацвели за Вологдою ивы,
Вскрылись Волга, Днепр и Десна,
В эти дни меня зовет призывно:
— Помочись! — раздольная весна.

В тонкий ствол оттаявшей рябины
Прянул я могучею струей,
Из Египта устремились клином
На зимовку журавли домой.

+++

Сверху лист благоухающий,
Прах и тление под ним,
Моя телка сука та еще,
Жопа, зеркала и дым.

Вспоминаю очи ясные
Бурной юности моей,
Повторяю танцы страстные,
Что когда-то ставил ей.

— Ход тут черный или красный, а, —
Встала дум мятежных рать,
Приезжай, моя прекрасная,
Буду я тебя еб-ть.

Ляг, усни, забудь о счастии,
Кто не помнит, тот забыт,
Ебля это не причастие,
Жизнь нас сыном одарит.

В голубой далекой спаленке
Наш ребенок опочит,
Страшный будет карлик маленький,
Не армян, но и не жид.

Поздней осенью из гавани
Сладко ль спать тебе, матрос,
Отправляйся ночью в плаванье,
Гетверан, тындых и боз.

Пал туман на море синее,
Горы скрыл и скалы скрыл,
Ахзыви сикким, о, милая,
Слышишь? Ахзыви сикким!

А дорога расстилается
И шумит густая рожь,
Много лет уже не фраер я,
Кража лучше, чем грабеж.

Поляны мирной украшение
Благоуханные цветы,
Дало две доли провидение
Мне в жизни — камеры и стих.

Признаться, жизнь моя расколота
Ударом молнии пляши,
Серпом по яйцам, а молотом
По голове моей души.

Искать сокровища над бездной,
Где воют волки, лютый вой?
Как хорошо, сегодня трезвый я,
Билет бери, летим в Ханой.

В дыму последнего пожарища
На фоне старого огня
Тебя лет двадцать молча жарил я,
Куда ж ты, сцуко, без меня!

Свершилось, наконец вот кончил я,
Стою над новой крутизной,
Как утонченно, как законченно
Звезды сиянье надо мной.

Когда в зловещий час сомнения
Я опьянен земной тоской,
Свой член в страну уединения
Направлю твердою рукой.

Один над дышашею бездной,
Над морем плещущих времен,
Чей непокорнорностью железною
Мой член отравленный сожжен.

А над надиром в дымке розовой
Растаял солнечный бутон,
И вечной тайной, отмороженный
Расцвел вдруг звездный небосклон.

Пред дамой строгой, вечной девою
Одно колено преклоня,
Я член рукой сжимаю левою,
Пипиську правой теребя.

Жить и не видеть тебя голою,
А лишь в колготках стыд и грусть,
И я дрочу рукой тяжелою
И смехом каменным смеюсь.

Существованье беззаботное
Природа мне в удел дала,
А ты, двуногое животное,
Не знаешь ни добра, ни зла!

Моя душа в любви не кается,
Она светла и весела,
Вот только член мой опускается
На пол шестого до числа.

Мы словно в повести Тургенева,
Стыдливо льнет плечо к плечу,
И свежей веточкой сиреневой
Твои соски я щекочу.

Закрыл глаза, встает минувшее
В далекой дымке полусна,
В тот год вообще случилось худшее,
Ты пососала у осла.

Иду, иду дорогой новою,
Тебя за искренность хваля
Стихами сладкими, суровая
Залупа нежная моя.

Ищу грибы, вскрывая палочкой
Зелено-бархатные мхи,
Моей подруге наркоманочке
Взять, пожевать на ход ноги.

Минуя серые пакгаузы,
Вздохну всей полнотою фибр,
А над водою мутной Яузы
Парит в ночи немецкий «тигр».

Затягиваюсь папиросами
И всюду выбираю тень,
Над танком Бог ногами босыми
Благословляет новый день.

Одно: идти должны до края мы,
Все претерпеть, не ослабеть,
Иначе скажут, парень, фраер ты,
Так станет стыдно, умереть.

Как я по вашим узким пальчикам
Водил небритою щекой…
Как в страсти вы любили мальчиков,
Как вы мне нравились такой!

И как рыбак на дальнем взмории
Нашел двух туфелек следы,
Сейчас повысился в «Астории»
Певец московской всей братвы.

Арбат всегда нам был эмульсией
Из сохраненных сердцем дней,
Увы, последнею конвульсией,
Последней каплей для Людей.

А Таня шла между машинами,
В сердца включая чудный ток,
И, дрогнув дружными дружинами,
К ней плыл братвы святой поток.

Судьба ее, играя блестками
Зажженных Богом огоньков,
Ей шла навстречу перекрестками
Под шум арбатских кабаков.

…Губы дуют в наледь,
А в двери глазок,
Дай тебя попялить
Хоть еще разок!

Синий, синий вечер,
Белый, белый свет,
Худенькие плечи,
Мне 17 лет.

Слезы на ресницах,
Ждет меня в саду,
Ей давно за 30,
Лучше не пойду.

Если в жизни туго,
Поучать грешно,
Так сношать друг друга
Вовсе не смешно.

Было! Было!! Было!!!
И не вспомнишь вновь.
Ты! Меня!! Забыла!!!
Сраная любовь.

Глядите в мир, пророки,
Примите мир, как я,
Горите звездно, строки
«Арбатская война».

Передо мною плаха
На площади встает,
Вот почему без страха
Смотрю себе вперед.

А смерть вина густей,
А жизнь полна лукавства,
Я был рабом страстей
Вчера, сегодня, завтра.

Чего не говори,
А есть места на свете,
Где правит царь горы
Всегда в авторитете.

Тут не в соблазнах дело,
Таков, Арбат, и ты,
Душевный до предела
На пике красоты.

Мне б голову в зажим
На мелкие осколки,
Мир не расположим
Ни на какие полки!

Так тихо, что пейзаж
Как будто нарисован…
Сказал нам реббе наш:
— Вначале было Слово.

И Амстердам мерцал,
Мудило бесноватый…
Я вышел на канал,
А на канале вата.

Эпилог.

Движенье легких «за»,
Невидимых для нас,
Не жму на тормоза,
Всегда всему свой час.

Нас посещает, стоп,
Не графоманство строк,
Страшнее БУР и СУС,
Отсутствие всех чувств.

Немногое мы называли благом,
Ведь счастью не положены слова,
Мы жили как положено бродягам,
Не выпуская туз из рукава.

Когда бы знать, куда мы счастье денем,
Его на миг, на йоту не продля,
Своей свободой часто не владеем,
Свободой от до свободы для.

Как бы в ответ разборчивые залпы
Перерубают телек пополам…
Я, ватник и обрез с собою взяв бы,
Покинув этот мир, ушел бы в храм.


2025-2026

Подборка одобрена доктором юридических наук г-ном А.Григорьевым, г.Баку