Пухлик

               
Когда я услышал рассказ про плешивого шакала, я вспомнил
другую историю, которую рассказал нам один знакомый дедушка.               
Был тихий вечер. Мы сидели с приезжим гостем из соседнего
села на завалинке, разговаривали о мирном — об урожае, о
лошадях. Вдруг эту тишину разрезал навозный, визгливый голос.
«А это чья-то рожа на моём месте греется?»               
Мимо шла толпа молодых ребят. Впереди всех, раздуваясь от
важности, шагал Пухлик — местный пузырь, пустой внутри,
вечно искавший повод надуться. Наверное, поэтому и прозвали
его Пухликом. Он был мастер на такое: выдумать конфликт на
ровном месте, чтобы потом, будто победитель, похаживать
перед своими.
Он тыкал пальцем в гостя, брызжа слюной:               
«Ты кто такой? Ты знаешь, с кем говоришь?»               
Но сам при этом юлил, прятал свою тощую фигурку за широкими
спинами приятелей — как шавка, что лает из-за пазухи хозяина.
Я его раньше останавливал:                «Одумайся! Не позорься!»               
Он только злобно щурился: слова до него не доходили.               
А гость наш — кряжистый, молчаливый мужик — медленно поднялся.
Я аж дыхание затаил. Видно было, как налились жилы на его руках,
сжатых в кулаки. Он бы этого крикуна в одно мгновение в лепёшку
превратил. Меня, признаться, вдруг сковал страх. Не за гостя —
за нашего дурачка. Я знал повадку Пухлика: он доведёт до края,
но не перешагнёт его, чуя инстинктом, где кончается его безнаказанность.
Покричит для вида — и отвалит.               
Я схватил гостя за локоть, резко шепнул ему на ухо:               
«Не трогай. Он ненормальный, душевнобольной. Свяжешься — сам будешь
виноват, себя опозоришь». Места вокруг, ей-богу, было на сотню таких
коротышек.               
Гость замер, посмотрел на меня, потом на этого трясущегося от
напускной ярости человечка. Плюнул сквозь зубы и тяжело опустился
на лавку.               
Инцидент был исчерпан. Но слух — он как искра в сухой траве.               
«Слышал? Наш Коротыш то здоровяка с соседнего села так приструнил,
что тот и пикнуть не посмел!»               
Он стал героем. Ходил по селу, задрав подбородок так высоко, что,
казалось, вот-вот перевернётся. Его дружки хлопали его по плечу,
в глаза улыбались, за спиной, может, и посмеивались. Целый месяц
он купался в этой дешёвой славе, думая, что так будет всегда.
Но судьбу не обманешь.
Шёл Пухлик как-то по глухому переулку один, насвистывая. И на том
же самом повороте, будто сама судьба его поджидала, возникла знакомая
широкая фигура. Тот самый гость. Они замерли в пяти шагах друг от
друга. Гость смотрел на него не со злом — с каким-то усталым
недоумением и даже… жалостью. Может, хотел просто пройти мимо.
Может, сказать что-то.               
Но в глазах Пухлика вспыхнул чистый, животный ужас. Весь его
карточный домик храбрости рухнул в одно мгновение. Ему почудилась
в каждом движении гостя угроза. И вместо того, чтобы отступить,
он сломался. Совсем. С хлюпающим всхлипом он повалился в пыль к
его ногам.
«Не бей! Не трогай меня, прости! Я больше не буду!» — залепетал он,
закрывая голову руками, весь скомкавшись в жалкий комок.               
Гость отшатнулся, будто увидел гадину. Растерянно огляделся — пусто.
«И что теперь делать с этой трясущейся тварью? Кто-нибудь увидит,
скажет, инвалида обижают».
И в этот самый миг, будто по злому умыслу, из-за угла вывалилась его
компания. Они увидели всё. Молчаливое оцепенение длилось вечность.
Старший из дружков сплюнул аккуратно, прямо перед собой, в ту самую
пыль, где лежал их недавний «герой».
«Вот он, наш орёл, — проговорил он тихо, с ледяным презрением.
— За спинами — орёл, а один на один — плешивый шакал». Развернулись
и ушли. Не оглянулись. Навсегда.               
«Вот и вся история, — сказал старик, и в его глазах потухла вспышка
воспоминаний. — Хочешь казаться сильным на кривой славе — думай о
завтрашнем дне. Не с толпой за спиной. Не с хлипкой удалью в голосе.
Один на один.