Медведь и шакал

              басня               

На лесной водопой, куда в зной приходили все, от
величественных лосей до невидимых мышей, пришел с
дальних гор Медведь. Не молодой задира, а матерый,
седой в морде зверь, чья шкура хранила память о схватках
со временем. Он тяжело ступил к воде, отчего мелкие
камешки поползли по дну. Испуганно шмыгнули в сторону
зайцы. Но Медведь лишь наклонил свою тяжелую голову,
стал пить медленно и шумно, всем своим спокойным величием
показывая: «Я пришел лишь за водой». И вскоре всё
успокоилось. Лоси продолжили обдирать кору с ив, зайцы —
умываться розоватыми лапками. Царил хрупкий, но
драгоценный мир.               
И вдруг эту тишину, как гнилую кожуру, разорвал Шакал.
Он был молод, тощ, зол от вечного голода, но в основном —
от своего места на самом дне лесной иерархии. Увидев
огромного, старого и мирного пришельца, он не испугался.
В нём вспыхнула лихорадочная, завистливая радость.
Вот он, шанс! Шанс показать всем — и важным лосям,
и стремительным косулям, и даже своим же сородичам,
взирающим на него с презрением, — кто здесь настоящая сила.
Он выскочил на открытый берег, ощетинил жалкую шерсть и
залился визгливым, раздирающим уши лаем.
«Эй, мохнатый бурый пень! Кто тебе разрешил топтать наш
берег? Это наша вода! Ты всю чистоту мутишь своим духом!
Вали обратно в свои голые скалы!»
Он метался перед самым носом Медведя, выписывая трусливые
зигзаги, но так, чтобы вся поляна его видела. Он не просто
лаял — он играл спектакль для всего леса. Даже зайцы
замерли, забыв про свой страх, такие неслыханные дела
разворачивались.
И тогда с высокой сосны, из царства мха и сумерек, раздался
мерный, глухой голос старого Филина:
«Глупец. Ты путаешь терпение со страхом. Ты жуёшь
собственный хвост, думая, что это победа».
Но Шакал, опьяненный вниманием всей лесной твари, лишь
залился пуще. Он визжал, тыкая грязной лапой в спокойного
великана: «Видите?! Он даже пикнуть не смеет! Трусит!
Я здесь господин! Я здесь главный!»
Медведь допил. Он медленно, с каменным, невозмутимым
достоинством, повернул свою громаду и пошёл прочь,
в сторону гор, даже не удостоив Шакала взглядом — ни
гневным, ни насмешливым. Он просто ушёл, будто смахнул
со своего пути назойливого, жужжащего комара, не утруждая
себя даже жестом.
На водопое воцарилось оглушительное, давящее молчание.
А потом Шакал взвыл от безумного восторга. «Прогнал!
Я прогнал самого Медведя!» Он бегал по кругу, подбегал к
лосям, к оленям, тыкаясь мордой: «Вы видели? Вы всё видели?
Я его, а он — ни-ни!»
И лес — увидел. И на какое-то время Шакал стал в своих
глазах королём пустоши. Хотя среди сородичей — точно.
Его робкая стая виляла хвостами, более крупные звери
сторонкой обходили — не из уважения, а из брезгливого
недоумения. Он важничал, отнимал лучшие куски у своих же,
носил хвост трубой, раздуваясь, как ядовитый гриб. Он свято
верил, что так будет всегда.
Но закон леса точен и беспристрастен. Он не прощает глупости,
он лишь ждёт.
Через месяц Шакал, раздувшийся от мнимой важности, уже в
одиночку патрулировал границы своих «владений» у старого
оврага. Он сам начал верить в свою же ложь. И в этот миг
земля содрогнулась от тяжёлого, знакомого, рокочущего топота.
Из чащи, ломая сучья, как соломинки, вышел тот самый Медведь.
Не на водопой. Просто шёл своей древней дорогой. Он даже не
сразу заметил окаменевшего Шакала.
То, что случилось с Шакалом, было не страх. Это был крах.
С хриплым, неживым визгом он шлепнулся на землю, пополз на
брюхе, задирая голову, обнажая горло в жалкой, унизительной
позе полной капитуляции, позабыв всё на свете. Он скулил,
выл, мочился от страха, превращаясь в комок дрожащей шерсти
и паники.
Медведь остановился. Он наклонил голову, втянул носом воздух,
учуяв острый, тошнотворный запах безумного страха.
В его маленьких, глубоких глазах мелькнуло ледяное
отвращение. Он фыркнул — резко, с бездонным презрением,
будто очищая ноздри от дурной вони, — и сделал один
широкий, небрежный шаг в сторону, чтобы даже тень его не
коснулась этой трясущейся твари.
Но в этот миг из кустов, привлеченные шумом, высыпала его
стая. Они увидели всё: своего «героя», ползающего в грязи
перед тем, кого он «прогнал». Учуяли смрад позора.
Вожак, седой на морде шакал с умными, усталыми глазами,
подошел, обнюхал своего бывшего соплеменника, втягивая
запах страха и краха, и… просто плюнул. Не метнулся, не
зарычал, а плюнул с таким бесконечным презрением, что это
было страшнее любой пытки.
И молча, не оборачиваясь, вся стая ушла прочь, растворяясь
в сумерках.                Тишину снова нарушил только
голос Филина, мерный и неумолимый, как удар сердца ночи:
«Я тебе говорил, плешивый шут: твой обман раскроется из-за
твоей же тупости. Всему есть предел. Даже его терпению»