Пепел и свет-реинкарнаци

Поэма в прозе о временах Помпеи

*"Мы думали, что живём у подножия горы, а оказалось — у подножия вопроса".
Я родилась в городе, где хлеб всегда был тёплым, а время — ленивым. Помпеи умели смеяться: смех здесь был расписан фресками, продавался на рынках, прятался в термах и выдыхался вечером вместе с паром и вином. Мы жили так, будто завтра — это услуга, которую мир обязан оказывать ежедневно. "Гора? — говорили мы. — Она спит. А если и проснётся, то не сегодня".

Меня сегодня зовут Виолетта —а в прошлом Касия, имя лёгкое, как цветок, который не знает, что его будут сушить между страницами. Я вела записи, чтобы не забыть, что жизнь — это не только итог. "Запоминай промежутки", — говорила я себе и смеялась над собственной важностью. Самоирония — лучший шлем: она защищает от падающих мыслей.
В те дни со мной рядом были люди, которых я люблю до сих пор — даже если они стали пеплом раньше, чем воспоминания.

Луций, хлебопёк с руками, пахнущими дымом и детством, говорил: "Если мир сгорит, я испеку его заново". Он любил простые истины и сложные узоры на тесте.

Кассий, страж с глазами человека, который видел слишком много рассветов, шутил: "Я охраняю город от врагов, но кто охраняет нас от привычки?"

И Марцелла — художница, писавшая стены так, будто разговаривала с ними. Она утверждала: "Фреска — это поцелуй, который не смывается дождём".

А ещё был он — Септим. Человек, который умел слушать тишину. Мы познакомились у фонтана, где вода падала, не подозревая о будущем. Он сказал: "Ты смотришь так, будто мир — цитата". Я ответила: "А ты — как сноска". Мы смеялись, потому что любовь всегда начинается с недоразумения.

Наши дни были полны мелких побед: удачная сделка, вовремя пришедшее письмо, вечер без тревоги. Мы считали это добродетелью. "Малое зло, — говорил кто-то на площади, — лучше большого подвига". Я записала: Тот, кто довольствуется малым, редко видит горизонт. И тут же приписала: Но и тот, кто видит горизонт, может споткнуться о порог.

Везувий молчал. Его молчание было убедительным. "Гора — как старый философ, — шутила Марцелла. — Много думает, мало говорит". Мы не знали, что философ готовит речь.

Любовь наша с Септимом была не громкой. Мы не обещали вечности — мы её экономили. Он говорил: "Если завтра не будет, пусть сегодня будет настоящим ". Я отвечала:"Настоящим — это роскошь, которую мы себе позволим". Мы позволяли.
Когда земля впервые вздрогнула, город решил, что это аплодисменты. Когда небо потемнело, мы подумали о театре. "Всё — спектакль", — сказал Кассий. И добавил тише: "Жаль, что без антракта".

Пепел падал, как неправильный снег. Он не радовал детей. Он не таял. Он учил молчанию. Я бежала и думала странное: Как же легко человеку потерять крылья, если он привык ходить. Септим держал меня за руку. "Если крылья вернутся, — сказал он, — мы будем лететь осторожно". Я смеялась сквозь кашель: "Цитата дня".
Мы помогали друг другу — это оказалось возможным даже тогда, когда невозможным стало всё остальное. Луций раздавал хлеб, будто прощался с каждой буханкой. Марцелла закрывала фрески тканью — как лица спящих. Кассий выводил людей, не спрашивая имён. Я записывала на обрывках: Город — это не стены. Город — это жесты.
Я не знаю, как мы выжили. Возможно, философия — это умение находить свет даже в пепле. Возможно, любовь — это способность идти рядом, не ускоряя шаг, когда мир толкает в спину. "Мораль проста, — сказала бы я, если бы была мудрой. — Но простота приходит последней".

Сегодня, перечитывая эти строки, я улыбаюсь себе прошлой. Самоирония снова надевает шлем. Я пишу: Не обвиняй горы. Они просто горы. И ещё: Человек — не жертва времени, если он выбирает быть светом.
Помпеи остались под пеплом, но не под вопросом. Потому что вопрос живёт, пока есть ответчик. А ответ — это каждый наш шаг, каждое «да» добру, каждое «нет» жестокости. "Спи спокойно, город, — говорю я. — Мы не забыли". И добавляю, смеясь: "Это тоже цитата".