Путнику

Во всей поэтичной краткости и в литературном слове - письмо тебе это будет написано в ночной тревоге.
Что мне писать более о Боге , если появилось в дыхании тяжести больше, чем  прямодушия в нашем сердечном диалоге?

Да и на пороге с честностью и трусостью ты все же не ответишь,
ведь вероятнее всего находясь в дороге, письмо это покажется тебе возможно скудным.

Скудным и мне кажется многое прожитое с тобой, ведь все обжитое до тебя и после, кажется по курсу давно уж сбитым, покрытым пеленой полупрозрачной, но такой изящной, что не хочется ломать за раз.

В попытках изменить привычное - находишься, однако, до мерзости разбитым, что чувствуется так грязно, будто бы быть умытым во всех, от себя же отторгающих, ведениях желанных, мыслей гоненных или гнанных до грани истощения души.

Порой взгляд твой черствый мне будто б тон задает и заявляет словом : «рассмеши»
рассмешить ли мне дуростью иль нуждой, иль тем же самым литературным словом, что в себя всю скотскую храбрость  мою вмещает?
Порой видеться мне, что многое вымещает твое же запутанное слово.

Рисково лишь то, что не мною сказано, а то, что муха  слишком много шепчет в глуши сознания,
как же страшно оказалось то познание,
лишь б знал ты, как она из головы себе путь возделала в сердце без моего согласия.

Возделывала оно его долго, но прокусило его в резкости своей натуры.
Тревогу обессиленную давно не вызывала у меня тень чужой фактуры, да и тихие перекуры не так приносили горесть.

Не рассказать и половину, что хранит в себе моя печать и крест.
мне мечей карта пророчила смиренную весть, что не хватит мест более земли, где не уловлю твой шарм для меня порой смертельный и тот бесцельный миг, что в окружении твоем мне лишь побыть немного даст.

Твоя же масть хоть и понятна стала на миллиметр до конца выдержки моей, я все же выкручусь прикрывшись, что лирически пишу я о другом, о мирском, о всем знакомом, о том, что в моей истории, будто бы надломом, трещиной  эту сонету перекрыло…
А может все это все им и являлось, а может все это им и было?
может надлом и есть сонета вся? 
И лишь только я себя спася, пронося сквозь месяца ту мерзость тихую, тебе подарю свою я честность.

Дарю тебе в письме этом муху я свою, что ношу я на груди, и пусть будет без краткого ответа, когда же до костей разъедено нутро, а не когда лишь до оголения раздета, когда тяга довела до отсутствия просвета, и когда потерялась нужда в получении любого ценного совета, страшно стало из-за незнания всего правдивого.

И стало быть искать провесты буду вечно, что не злой ты человек в истине моей, и хоть будут безразличны тебе строки эти, что скрывались в месяцах, но осмелились лишь в этом лете, что на том пределе в глазах чужих будто б распотрашенные всей искренностью, да гниющие в борделе, оголенности всех чувств, переводя в лирику я тебе пишу о том, что называю ею.

О том, что дарю тебе я со всем нежным и невзаимном, но доверительном дружеством , хоть и незначительное касание твое давнее будет всегда оставаться для меня мужеством
я сохраню нежность всю в  серебре на груди, хоть и буду молвить: «стороной меня обходи, но сохрани мою муху»
ведь мне на это письмо  в первые хватило духу.