Война. На перекрёстках памяти

Продолжение. Начало здесь http://stihi.ru/2026/02/03/1713

ВОЙНА

Начало войны мне хорошо запомнилось. Я спал в той же комнате, которая служила и спальней родителям. Проснувшись, я увидел маму, стоящую у туалетного столика. У нас он был круглый, покрытый вязаной белой скатертью. На нем стояли баночки с кремами, вазелином, лежали ножницы и конечно, было небольшое настольное зеркало. Мама занималась утренним туалетом и стояла ко мне спиной. Услышав, что я проснулся, она повернулась, внимательно взглянула на меня и спокойно сказала: "Началась война".

Воспринял я это как какое-то далёкое, не касающееся меня событие. Отца дома не было. День был жаркий, солнечный. Накануне со Стасиком мы собирались пойти рыбачить. Выйдя из дома, я увидел во дворе группу мужчин и женщин и по разговору понял, что кого-то из мужчин из нашего дома забирают в армию. Им оказался отец моего приятеля Стасика, Александр Степанович Попов. Сам Стасик был тут же. Ему необходимо было проводить отца.

Но до чего же мы были глупыми и наивными в то время! Нам казалось, что отъезд отца Стасика не такое важное событие. Взрослые не плакали, и нам казалось, что надо как-то поскорее отвертеться от проводов и отправиться ловить пескарей. Нас никто не замечал, все были озабочены сборами мужчин в дорогу. Я поторапливал Стасика поскорее проститься и отправиться на реку. В конце концов, не дожидаясь отъезда отца Стасика, мы ушли на реку и забыли обо всём, что происходило во дворе утром и чем были взволнованы взрослые.

Так начинались наши военные будни. Первого сентября 1941 года я пошёл в 3-й класс. Этот день мне хорошо запомнился. В классе была какая-то необычная тревожная тишина. Я тихо сел за парту и стал ждать начала урока. Рядом со мной оказался ранее незнакомый мне мальчик. Это был Станислав Дождиков, который стал мне близким товарищем и другом вплоть до 6-го класса, когда он с матерью уехал г. Новозыбков Брянской области, незадолго до этого освобожденный от немцев. Нас сдружила общая любовь к чтению книг, игре в шашки и шахматы, тяга к различным, не всегда хорошим проделкам. Кроме того, он, как и я был, как теперь можно сказать не "свой" в уличной хулиганской компании, которая нас недолюбливала.

ЭВАКУИРОВАННЫЕ

В год начала войны в Знаменку, Яранск и близрасположенные деревни стали быстро поступать эвакуированные, ссыльные и другие перемещаемые лица. Запомнились появившиеся одними из первых пара солидных прибалтийских евреев Цира Ароновна и Маркус Залманович. Это были грузные, массивные люди, которых мы с любопытством рассматривали при встречах. Маркус Залманович - рыжий, высокий и тучный еврей ходил медленно и постоянно смотрел себе под ноги. Весь вид его говорил, что здесь он случайно, и жители Знаменки его не интересуют. Жена его была ему под стать - тоже полная и высокая.

Они были в первой волне эвакуации и сумели захватить с собой даже какой-то новой конструкции утюг. По-моему, паровой, что для Знаменки было изделием неизвестным. Они быстро устроились на работу. Маркус Залманович в сельхозтехникум, Цира Ароновна бухгалтером в учхоз. К окончанию войны они как-то быстро и незаметно исчезли, как и появились в Знаменке. Надо сказать, что из жителей Яранского района была известна только одна давно живущая в этих краях семья - Гельманы, которые были "своими" евреями.

В 3-м классе и до конца 4-го нас учила приехавшая в Знаменку в начале войны Евгения Григорьевна Соловейчик с дочерью Розой. Её муж был репрессирован, а она, как я понимаю, была лицом "перемещённым". Она была учительницей, резко изменившей стиль преподавания. Особенно это почувствовалось в занятиях по арифметике, русскому языку и природоведению. В классе установилась дисциплина, уважение к преподавателю. Появилась соревновательность при выполнении заданий по арифметике. Помню, быстрее всех решал задачи эвакуированный из Ленинграда мальчик Роберт Гущин. Он жил в ближайшей деревне и ходил в школу пешком вместе с другими деревенскими детьми. Класс очень подтянулся, что позволило многим успешно перейти из начальной в среднюю школу, уже в Яранске, в шести километрах от Знаменки.

О БАБУШКЕ НАДЕЖДЕ ГЕОРГИЕВНЕ

В отличие от дедушки бабушка имела смелый, независимый и благородный характер. Сужу об этом потому, что она часто высказывалась прямолинейно, не боясь последствий. Я до самой её смерти в 1945 году, не знал, что она после смерти мужа в начале 30-х годов провела несколько лет в женском Казлаге, в Семипалатинске.

В Знаменке в разговорах она упоминала и Семипалатинск, и Алма-Ату, но я, будучи
десятилетним, конечно, в то время ничего не знал и не мог догадываться. Видимо, причиной ссылки в лагерь было её сословное положение и неумение маскировать своё отношение к властям. Что мне запомнилось из того небольшого отрезка времени общения с бабушкой, так это уважение к ней окружающих. Её длинное платье, шляпка дореволюционных времён и туфли на высоком каблуке сильно контрастировали с провинциальной вятской грязью и глубокими снегами.

Тогда шла война. Бабушка знала французский язык и хорошо играла на рояле. Она приехала к нам в Знаменку в эвакуацию в 1941 или в начале 1942 года и всегда обеспечивала музыкальное сопровождение в самодеятельных концертах, устраиваемых студентами и преподавателями сельскохозяйственного техникума, где работали мои родители.

Кроме того, она аккомпанировала жене директора учхоза (в войну "величина") по её просьбе. Жена директора Крылова упражнялась в сольном пении, видимо, считая себя одарённой. Ни за концерты, ни за занятия с гражданкой Крыловой бабушка, как я помню, ничего не получала. А время было голодное. Иногда, правда, Крылова давала ей молоко, которое бабушка приносила домой. Помню, однажды, вероятно, на замечание моей матери, она сказала: "Даровому коню в зубы не смотрят..."

Окружающие любили мою бабушку, но, конечно, не все. Думаю, что она была бескорыстна по отношению к своим друзьям и родным. Мне всё это открылось позднее, а будучи подростком, я не задумывался о психологии взрослых и конечно, не осознавал, что такое порядочность, гордость и достоинство. Но неосознанно эти понятия воспринимались и запоминались люди, ими обладающие.

Уже потом я узнал: когда бабушка была в Казлаге в начале 30-х годов, жизнь её там облегчило взаимоотношение с людьми - товарищами по несчастью. Она не чуралась любой работы, была добра и справедлива в меру возможностей, держалась с достоинством и помогала другим, чем могла. Но что меня поразило впоследствии, когда я стал уже кое в чем разбираться, и когда бабушки уже не было со мной на этом свете, так это её отношение к друзьям по Осташкову - Фронтовым.

Фронтовы, мать с дочерью, приехали в м. Знаменка в эвакуацию из Осташкова вслед за бабушкой. Бабушка сделала всё возможное, чтоб их принять и разместить на короткое время - они, видимо, должны были ехать куда-то дальше. Сделать это было не так-то просто, учитывая размеры комнатки, где у нас жила бабушка и был кабинет отца (думаю, что она была не более 10 кв. м). Помню, и это я тогда чувствовал, с какой радостью и теплотой они встретились. Их радость была неподдельной, и было видно, что любые трудные условия быта в тот момент ушли на второй план.

Но главное, что меня поразило в будущем, так это взаимоотношения семьи бабушки с семьей Фронтовых во времена, когда они жили в Петровке, а может быть, и раньше. Оказывается, в давние времена, по словам бабушки, предки Фронтовых были дворовыми или даже крепостными людьми. Но самое главное - отношения между господами и их подчиненными людьми сохранялись, видимо, традиционно по-человечески близкими и уважительными. Эти отношения стали залогом почти родственной близости и поддержки после революции, когда в школах мы воспитывались на исторических материалах, из которых   следовало, что помещик всегда угнетатель своих крестьян, не признающий достоинств "быдла", и они представители антагонистических классов. Впоследствии мне было приятно осознавать, что мои предки, о которых я кое-что знаю, были порядочными людьми и патриотами своего Отечества.
 
К сожалению, время, проведённое с бабушкой, было ограничено тремя годами, наиболее тяжелыми в истории страны (1941–1944), а я был подростком. Помнится, бабушка утром умывалась на кухне холодной, почти ледяной водой, обнажившись при этом до пояса. В кухне, в отличие от остальных двух комнат, зимой было холодно. Мать, боясь, что я простужусь, старалась, чтоб я сильно не обнажался и, если была возможность, добавляла в умывальник тёплой воды. Я же матери не противился и удивлялся, как же бабушка умывается в таком холоде. Потом я всю сознательную жизнь умывался холодной водой, обнажившись до пояса, и видимо, поэтому практически не простужался.

Мне радостно вспоминать время, проведённое с бабушкой, которое я как мальчишка когда-то не ценил. Часто в такие часы мы играли в карты, или бабушка о чём-нибудь рассказывала, или показывала, как с помощью толстой нитки, соединённой в кольцо и надетой на пальцы рук, можно, манипулируя пальцами, "сооружать" различные фигуры. Попытки научить меня нотной грамоте и чему-то ещё более серьёзному не увенчались успехом.

Запомнился эпизод, который характеризует её принципиальность и который для меня и моего друга детства Станислава Попова оказался весьма поучительным. Однажды мы с ним поспорили, у кого лучше музыкальный слух (мы оба пели детские и другие песни, а Станислав ещё приобщался к игре на балалайке отца). Я решил выиграть спор, предложив в арбитры бабушку, ведь это моя бабушка, она меня любит, а раз так, то поддержит.

Изложив суть спора, мы стали ждать ответа. Посмотрев на каждого из нас внимательно, бабушка сказала: "Музыкальный слух лучше у Стасика", но, увидев моё огорчённое лицо, добавила, обратившись ко мне: "Но ты лучше поёшь". Для меня это было уроком принципиальности и примером, как можно изложить правду, не поссорить друзей и остаться любящей и уважаемой бабушкой.

ШКОЛЬНЫЕ ДРУЗЬЯ

В эти годы моими друзьями были разные ребята. С одними я ходил на рыбалку ловить пескарей, ершей и шишклею (уклеек). С другими просто играли в дворовые игры, бродили по лесу, окружающему Знаменку.

Мне нравилась природа тех мест: густой смешанный лес с обилием разных птиц. В это время на меня стал оказывать влияние товарищ, старше меня на два года - Юра Мамаев. Он на всю жизнь остался моим лучшим другом. От него я научился любить природу и её обитателей. Кроме того, он любил читать книги, играть в шахматы и карты, от своего отца воспринял пристрастие к охоте и рыбалке. Всё это тянуло меня к нему, я постигал то, что он знал и уже умел. Надо сказать, что и возможностей у него было больше - ружьё, снасти. Но главное - он оказался хорошим товарищем, с ним было интересно. Его влияние закончилось тем, что впоследствии я поступил в Горный институт в Ленинграде на геологоразведочный факультет.

Продолжалась дружба, хотя и не столь интенсивная со Стасиком Поповым и Лёвой Гороховым. Стасик Попов хорошо катался на лыжах с гор, а у Лёвы мама была библиотекарем, да и дома у него было много книг. Но к природе, к лесу и его обитателям они были достаточно равнодушными. Исключением были походы за грибами и лесной малиной. Чаще они проводились вместе с родителями. Иногда и я с удовольствием присоединялся к таким компаниям. Мои отец и мама за дарами леса не ходили.

Когда наша семья распалась, мы с мамой ходили за земляникой, в березовую рощу, достаточно далеко от Знаменки. Запомнился такой поход жарой и массой слепней. Тогда никаких защитных средств от них не было. Но помню, ягод было много, и мы с мамой вернулись домой с полной посудой.

Отец, когда ещё он был вместе с нами, то есть до лета 1944 года, летом обычно уезжал в Ленинград к родственникам и там проводил время. Оттуда он всегда привозил мне какую-нибудь столичную игрушку, например, заводную машинку.

Мама в те годы, до начала войны, училась заочно в Кировском пединституте и ездила в Киров два раза зимой и летом на сессии сдавать экзамены. Училась она хорошо, как и ранее в гимназии, без троек, но не успела закончить институт.

Началась война. Неоконченным остался последний курс и не сданы гос. экзамены. Вероятно, мама чувствовала, что семейная жизнь и дальше не будет складываться и решила продолжить образование, чтобы чувствовать себя самостоятельной и менее зависимой от превратностей судьбы. По возвращении с сессий мама тоже всегда привозила мне какой-нибудь подарок, например коньки, и конечно, в квартире появлялись новые книги - сказки Андерсена, "Гулливер у лилипутов", "Путешествия Мюнхгаузена" и многие другие.

Это было прекрасное время, омрачаемое только несогласием родителей. Возвращаясь памятью к тем давним временам, я сознаю, насколько важна для меня была любовь родителей в тот период. Она защищала меня и нейтрализовала то агрессивное недружелюбие, которое я испытывал до тех пор, пока не стал "своим". Пока у меня не появились товарищи и друзья и я стал чувствовать себя уверенно в уличном сообществе.

СЕМЕЙНЫЙ РАЗЛАД

Ещё в довоенные годы начался разлад в нашей семье. Отец стал увлекаться другими женщинами, что вызывало громкие домашние скандалы, нередко заканчивающиеся дракой. Я очень переживал. Мне было стыдно показываться на улице. В таком местечке, как Знаменка, все всё знали.

Мама во время перепалки начинала специально громко кричать, привлекая внимание окружающих. Помнится, как у меня замирало сердце, и я с улицы бежал домой, услышав её вопли. При этом ребята сопровождали мой уход с улицы, где мы играли, словами: “У вас опять дерутся..."

Прибежав домой, я бросался к матери, которая выглядела несчастной и побитой. К этому времени баталия уже заканчивалась, и отец, ни на кого не глядя, быстро уходил из дома. Тогда я полностью переживал за мать. Мне было стыдно и обидно, что мои родители так себя ведут. Повзрослев, я понял, что желание мамы вынести скандал за пределы семьи, опорочить отца шумом и криками было не лучшим способом заставить его вернуться в семью. Так оно и получилось.

Дальше жить они с мамой уже не смогли. К сожалению, при всех положительных чертах характера моей матери, безграничной её любви ко мне желание при ссорах прибегать к обвинению с криками, привлечь посторонних с целью запугать оппонента, осталось у неё на всю жизнь. Поэтому, называя мать во время ссоры скандалисткой, отец был прав. В жизни этому я не придавал значения и всегда был на стороне матери. Её влияние было сильнее. Оно сыграло основную роль в том, что я не стремился сойтись с отцом. Хотя он делал к этому попытки. Понял я всю глупость и неразумность этого слишком поздно, когда уже ничего сделать было нельзя. Понял я также, что мать не хотела бы, чтобы мы с отцом встречались.

ОТЪЕЗД ОТЦА И ПРОЩАНИЕ С БАБУШКОЙ

Не могу без грусти и самоукорения вспоминать прощание с бабушкой.
Отец с новой молодой женой, забрав бабушку, уезжает на новое местожительство в г. Чебоксары. На дворе возле нашего дома на запряженную лошадью телегу грузятся пожитки. Вокруг собрались и глазеют мальчишки, среди которых и я.

Отец сосредоточен, угрюм, старается поскорее управиться с поклажей и отправиться в путь. Появляется бабушка. Отец подаёт знак, что пора двигаться. Бабушка видит меня и зовёт подойти попрощаться. Я стою в группе мальчишек, оцепенев и не двигаясь с места.

В душе перемешались непонятные чувства стыда за происходящее, к чему я причастен, и боязнь, что буду осмеян в мальчишеской среде за прилюдное прощание с бабушкой. Когда отец стал её торопить, она разрыдалась и, повернувшись спиной, пошла вслед за тронувшейся телегой. Больше с бабушкой мне встретиться не пришлось. Как я потом жалел, что не подошёл проститься! Её образ любящего и отчаявшегося человека, её горе от такого расставания и громкие рыдания всю жизнь остаются в моём сердце и душе.

Конечно, по прошествии времени я всё осознал. Но было поздно. Вернуть ничего невозможно. Искуплением может быть только то, что бабушка на всю жизнь стала для меня внутренним эталоном, по которому я вольно или невольно оценивал свои поступки и мысли. Обереги, Господи, её душу, дай ей Царствие небесное.
 
ЖИЗНЬ В ЗНАМЕНКЕ БЕЗ ОТЦА

После отъезда отца нас быстро переселили в комнату в коммунальной квартире на первом этаже в другом здании. В угловой комнате было два окна, выходящие на восток и север. Люди, идущие в дом, проходили под ними, огибая угол. Перед восточным окном располагался большой куст сирени, заслоняя свет. Мне почему-то это не мешало, он как бы защищал нас от лишних глаз, а весной радовал буйным цветом сирени.

Скарб, который составлял наше имущество, ограничивался двумя кроватями, столиком, зеркалом, этажеркой и сундуком, где хранилось всё, что считалось наиболее ценным. Ценного в то время в действительном понимании у нас с мамой ничего не было. В сундуке находились некоторые носильные вещи и документы. Там же были многочисленные облигации военных лет, впоследствии потерянные.

Запомнилась осень 1944 года и начало учёбы в Яранской средней школе № 2 в шестом классе. Как и в пятом классе, мама меня устроила на квартире частного дома с моими друзьями-товарищами Станиславом Поповым и Лёвой Гороховым.

По выходным я шёл пешком в Знаменку к маме в наше новое жилище. Помню, какое грустное настроение было у меня, когда я плёлся домой из школы. Уже не было прежней семьи с отцом и бабушкой, и лучшие мои друзья Юра Мамаев и Станислав Дождиков вместе со своими родителями покинули Знаменку, разъехавшись в разные концы России. Юра с матерью в Улан-Уде, Станислав в Новозыбков Брянской области. По велению судьбы, их семьи претерпели существенные изменения. Мать Юры осталась без мужа, он женился на матери Станислава, которая одна его воспитывала. Основой такой перестановки был типичный служебный роман.

Домой я старался пройти незамеченным вдоль тихого монастырского пруда, обрамлённого старыми, склоняющимися к воде ивами. Дома меня встречала мама и грусть моя постепенно растворялась.

Прошло два года, и мы с мамой перебрались в Яранск, районный центр, где были средние школы и школа для взрослых, куда мама устроилась преподавателем русского языка и литературы.

Продолжение следует.

На фото: бабушка Игоря Шелковникова Надежда Георгиевна Нацвалова