Хороший вопрос Альманах Миражистов

 
   ХОРОШИЙ ВОПРОС
               Виртуальный Альманах Миражистов
 
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
      Василий БУРЯГИН, Елизавета ОВОДНЕВА,
        Вениамин БЛАЖЕННЫЙ, Лариса РЕЙСНЕР
 
                Виртуальный Альманах Миражистов
 
Петров-Водкин К. С. Купание красного коня

               
                Виртуальный Альманах Миражистов
                2026

       
Автор бренда МИРАЖИСТЫ, составитель и издатель Николай Ерёмин
nikolaier@mal.ru
телефон 8 950 401 301 7
Матрёшки Екатерины Калининой
Кошек нарисовала  Кристина Зейтунян-Белоус

© Коллектив авторов 2026г
 
Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ
 
 
Константин Кедров - Стеклянный робот
Шкала Экспромта -Б-Ка Верлибра
Печатается по изданию: Константин Кедров. ИЛИ. Полное собрание сочинений. Поэзия. - М.: Мысль, 2002. - 504 с.
КОНСТАНТИН КЕДРОВ
Стеклянный робот


Не трогайте меня
я стеклянный робот
я стеклянный робот
я только стеклянный робот
кариатиды рыдают ночами
на камни ложится туман
и дома рассыпаются в пепел
и мертвые петли
повисли над головой
Я робот стеклянный
я только робот из стекла
и порезов кожи
я робот из осколков
летящих в душу
я робот из рам
с разлетающимися стеклами
я стеклянный веер
распахнутый из любви в бесконечность
я робот из ран
из осколков
врезанных в сердце
я прозрачная бесконечность
сияющая в стакане
я стакан разлетающийся
в момент падения или полета
то ли падаю
то ли лечу
то ли выпадаю из твоих рук
то ли приближаюсь
преломляюсь гранями
в радуге твоих губ
я робот губной грудной
из музыки стекол
сияющий небом
играющий отраженьем
преломленный во всех пространствах
осколками режущих граней
Я стеклянный робот
Я только стеклянный робот
--------------------------------
Страница Кoнстантина Кедрова на Стихи.ру:
http://www.stihi.ru/avtor/metam

 
Мои стихи фаюмские портреты
Кедров-Челищев
Мои стихи фаюмские портреты
Мои вопросы и мои ответы
Мои стихи свободны и тихи
Я отвечаю за свои стихи

Не спрашиваю и не отвечаю
Но признаюсь что пониманья чаю
Быть может не напрасно это чаяние
В моих стихах надежда и отчаяние

Пускай до вас мое звукописание
Дойдет как очень древнее писание
Как откровенье вечное античное
Всеобщее и в то же время личное

Мои стихи фаюмские портреты
Мои читатели всегда в душе поэты
Поэт поэта словом не обманет
В рай поэтический читателя заманит

Я и себя заманиваю в кущи
В них с каждым днем заманчивей и пуще
А что в аду в чистилище творится
Об этом здесь уже не говорится

Примите же сей стих мой многодумский
Он откровенен как портрет фаюмский
И пусть навеки сохранит андроид
Твое лицо поэт и гуманоид

24 сентября2023


© Copyright: Кедров-Челищев, 2023
Свидетельство о публикации №123092403767

РАЙ РОЯЛЯ

В этой роли
слишком много роликов
а в роликах
явный избыток роли
Режиссёр не умеет петь
поэтому его распирает музыка
он не инструментален
он прохладножертвенен
он среднематериален
Как маятник мается внутри часов
так режиссёр озвучивает рояль ролью
будем играть на ультрафиолете
или в радужку с дарственной надписью –
любимому фотографу от негатива и позитива
Или так –
рояль на ремонте
стало быть будем играть в самого себя
все нервы порваны
натянуты все струны
каждая клавиша бездонна
как лестничный пролёт
Нота ДО звучит после
а нота ПОСЛЕ звучит как ДО
ДО – ДО – ДО
ПОСЛЕ – ПОСЛЕ – ПОСЛЕ
Я уничтожаю себя
в самом последнем звуке
за гранью звука
в самой вечерней мысли
впереди утра
в самом ночном отраженье
за амальгамой лёд летит в лад
и лад тает
прости меня
ради радиуса
ради радужки в радуге
ради радуги в радужке
 
 
 
 
Николай ЕРЁМИН
Альманах Миражистов

 
Пение и Отпевание
Николай Ерёмин

СОНЕТ ПРО ВИФЛЕЕМСКУЮ ЗВЕЗДУ

А помнишь, как в тот вечер клёво
Нам пела Анна Киселёва?
И как, по-итальянски смел,
Прикольно нам Балданов пел…

И ясен от библейских слов
Был псалмопевец Михалёв…
И как всю ночь в речную даль
Плыл наш рождественский корабль…

И рад был нам плеснуть в стакан
Поющий с нами Капитан…
И курс держал по-над водой
За Вифлеемскою звездой…

Ты смотришь на неё...Она - как третий глаз,
Которым – Ё –моё! Весь мир глядит на нас...

СОНЕТ -СЕНСАЦИЯ 2018-2026

Дождь + снег  – пример непостоянства...
И в моей фе-вральской голове
Искривленье времени-пространства
Началось опять: - Привет молве! –

И Молва-красавица в  ответ
Машет  и кричит:  - Ник-Ник, привет!
Вот и  стал ты Культовым поэтом...
Все газеты говорят об этом...

А журналы, выпуская пар,
Для тебя готовят гонорар...
Даже мэтр Степанов, дружбе рад,
Пригласил тебя в «Поэтоград»!

Где на фото, Музою храним,
Ты теперь  навеки – рядом с ним!

            
СТАРОЕ ФОТО

Выцветает фотография
И на ней  – глаза твои…
Ты – графиня,  рядом - граф, и я…
Поперёк – стихи мои…

Помнишь, их читал чуть пьян,
Твой любимый графоман?

***
Спец  пишет  специально – для
Кого-то, по заказу...
Поэт же, вдохновенье  для,
Так не писал ни разу:

Всегда, Поэзию любя,
Лишь  -  для неё и для себя!

СОНЕТ ПРО СЧАСТЬЕ

Я думал: счастье – позади,
Где свет Луны…И впереди –
Где светит Солнце…

А счастье – вот оно, в груди:
- Ах, пощади и отпусти! –
Как птица, бьётся…

Ещё не вечность, и не забвенье,
Ещё не слава…
И за мгновеньем летят мгновенья…
И Ангел – справа.

И слева – сердце стучит, как надо,
Судьбе подвластно…
И в бочку мёда не надо яда…
Ведь жизнь - прекрасна!
***

Стихи – надежда и беспечность –
С улыбкой и сестры и брата
Меня уводят в бесконечность –
И возвращаются обратно…

К могилам,  где отец и мать…
И вечный сон, и благодать…

ИЗ НОВОЙ КНИГИ ЧЕТВЕРОСТИШИЙ

ПАСХА ПРИ СОЦИАЛИЗМЕ

- Леонид Ильич, Христос воскрес!
Он теперь на нас глядит с небес… -
И кивает Брежнев: - М, да, дожили…
Мне уже об этом доложили!

***
Как давно
Я не плакал от счастья
Безымянной
Взаимной любви!

ВИНО

-  Милая, не пей вино!
Мной отравлено оно…

-  Неужели это яд?
Ты ведь выпил? Ты ведь рад!

КОНСТАТАЦИЯ ФАКТОВ

И юн и смел, желал я и мечтал…
Полжизни пел…Полжизни отпевал…
И вот всё это разом, как назло,
Увы, в  воспоминания ушло…
 

***
Повстречаться, чтоб очароваться,
Разлучиться, разочароваться…
И всю жизнь, увы, потом мечтать –
Как бы снова счастье повстречать?

Николай ЕРЁМИН Февраль 2026
На фото Я дарю книгу КОНСОЛИДАЦИЯ Роману ГРАЧЁВУ
 
Идея в подарок

ПОЛУСОНЕТ ПРО СВО

Покойнику никто не пишет…
Полковника никто не слышит:
Он был на СВО убит
И в землю навсегда зарыт…
Молчат –
Отец, жена и брат.
Никто ни в чём не виноват.

СОНЕТ ОТ СТАРОГО ПСИХИАТРА
                Небожителю Эдуарду Русакову
- Настали времена иные…
И что я вижу, ум ценя?
Вокруг – одни психобольные!
И все – лечились у меня…

Я молод был тогда, и в силе:
Когда они с ума сходили,
Куда идти, я их учил…
Но никого не долечил…

И надо ж этому случиться!
Но, рад и другу и врагу,
Лечить и самому лечиться
Я, так как прежде, не могу…

У небожителей в чести,
Шепчу: - О, Господи, прости!

ОКТАВА ПРО АХ и ОХ

Каждый вдох мой сладок,
Каждый выдох – горек…
А в  душе – осадок,
Боль больничных коек…

Слышу: – Ах…- и  - Ох… -
Рядом каждый вздох…
Вижу – вот, и вот, -
Этот свет и Тот…

СВЯЗЬ ВРЕМЁН
 
В душе всё крепче связь времён,
Всё больше Дорогих имён –
Прекрасных и неповторимых…
В сознанье  Господом хранимых,
Ах, специально для меня -
И ночью, и при свете дня…

РАВНОВЕСИЕ

Отовсюду исходит агрессия…
Всё трудней сохранить – Что со мной? –
Динамическое равновесие
Между космосом и душой…

Всё опасней вопрос и ответ…
Да и нет… Миг и век… Тьма и свет…

БЛАГАЯ  ВЕСТЬ

Братья, не ходите на войну!
Это грех такой, что ну-и-ну:

Что убить, увы, что быть убитым…
Без вести пропавшим и забытым…

Брат мой, всем живым благую весть,
Библию, зову тебя  прочесть…

Не залечить, не утопить в вине
Ту боль, что получил ты на войне…

О, мачеха,  больничная кровать!
С ней  душу не ре-анимировать…

СОНЕТ ПРО СПИРАЛЬ
                Небожителю Вове Рыжему
Если жил бы я в Ростове,
Я пришёл бы в гости к Вове –
Берег  Дона поглядеть
С ним… И дома посидеть…

А пока что – трали-вали,
К Енисею по спирали
Мчусь в заснеженную даль –
В солнце - ах! - в метель, в февраль…

Потому что, ваша честь,
У меня надежда есть
Точно Ведьму на метле,
Встретить Музу в феврале…

Хорошо, что есть спираль!
С нею прошлого не жаль…

ЖИТИЕ

Небытие приходит в бытие –
И всех – поодиночке – забирает…

И летописец, выдав «Житие
Святых и грешных», тоже умирает…

В надежде, что Господь его отчёт
Когда-нибудь – захочет – и прочтёт.
      
Николай ЕРЁМИН Февраль 2026 КрасноАдск-КрасноРайск-КрасноЯрск


© Copyright: Николай Ерёмин, 2026
Свидетельство о публикации №126020100829

 
Василий  БУРЯГИН
Альманах Миражистов
 
 
Февраль
Василий Бурягин
Я был рождён в студёном феврале,
Назло морозам, хиусам и вьюгам.
Земля кружилась в белой кутерьме,
Сугробы наступали друг на друга.

Мне пела песни зимушка-зима,
Пугая воем ветра в трубах печек.
Но всё же, отступали холода,
Под грозное: - Пока! Ещё не вечер!

Улыбчивое солнце за окном
Теплом делилось и надеждой…
Вдали весна,  приветствуя крылом,
Манила чистотой безбрежной.

Где живут романтики

Где живут романтики?
Где дух живет российский?
Под звездами галактики
Они - в Лесосибирске!

И город исторический
Создали за полвека
Для становленья личности
Для блага человека!

Тепло сердец разносится
Людей по духу близких,
Коль гордо произносится:
Я - сын Лесосибирска!

Верба

Я вербе отолью строку златую
И солнцу пропою священный гимн!

Воспоминание о первом поцелуе
Снимает груз прошедших лет и зим!
И станет на душе моей светлее,
Тепло на сердце от былой любви!

И с каждым годом верба все роднее,
Всё дальше от меня глаза твои…


© Copyright: Василий Бурягин, 2024
Свидетельство о публикации №124121205888
© Copyright: Василий Бурягин, 2025
Свидетельство о публикации №125121505696
© Copyright: Василий Бурягин, 2025
Свидетельство о публикации №125121505696
 
 
Елизавета ОВОДНЕВА
Альманах Миражистов
 

 
БЛАЖЕННЫЙ АЙЗЕНШТАДТ

«Скиталец духа», «Убогий», «Блаженный» — каких только имён не давали поэту
Вениамину Михайловичу Блаженному. Биография его сложная и в то же время
не имеет целостности. Мы узнаём о его жизни отрывками — из его стихов,
дневников, рассказов современников. Таких людей Марина Цветаева называла «Поэты
без истории». История была, но мучительные полвека для поэта она скрывалась
судьбой.
Вениамин Айзенштадт родился 15 октября 1921 года в посёлке Копысь, Беларусь.
Под псевдонимом «Блаженный» начал публиковаться с 1980-х годов. Семья
жила впроголодь, отец работал щетинщиком, мать занималась хозяйством. Семья
переехала в Витебск и жила неподалёку от дома, где жил Марк Захарович Шагал.
Блаженный в детстве был вдохновлён этим событием и хотел стать художником.
Мне приснился мальчишеский Витебск,
Я по городу гордо шагал,
Словно мог меня в Витебске видеть
Мой земляк сумасшедший — Шагал.
Но судьба распорядилась иначе. Однажды ему в руки попался сборник стихов,
и с тех пор ни о чём другом он и думать не хотел. Тогда начал, как он говорил,
«рифмованный разговор с Богом», и разговор этот затянулся на целую жизнь.
Он успел окончить первый курс института, когда началась война. В армию его
не взяли по здоровью. Отправился работать сельским учителем.
В девяти километрах от его школы была библиотека, в которой каким-то чудом сохранились книги.
Он ходил туда каждый день и переписывал любимые стихи в тетрадки. В 1946
году с огромным багажом тетрадей он вернулся в Белоруссию, там женился.
Работал переплётчиком, рисовал в комбинате бытовых услуг. Огромное влияние на его
творчество оказала поэзия Бориса Пастернака. Блаженный буквально бредил им.
В 1946 году он смог разыскать адрес Пастернака. Ещё до войны посылал ему
свои стихи на отзыв, но только теперь смог увидеться. Они встретились в Москве
в Лаврушинском переулке, в доме поэта. Прочитав стихи, Пастернак удивился,
что не было в них ни красных знамён, ни комсомола, а было возвращение к богоборчеству
и идеи Бога, что не свойственно тому времени, особенно в первый год
после войны. Через два года Блаженный снова приехал в Москву, чтобы увидеться
с Пастернаком. Тогда же Пастернак представил ему свои стихи из «Доктора Живаго».
Они говорили о поэзии, о своих современниках. Блаженный спросил о Мандельштаме и Цветаевой,
 Пастернак сообщил ему печальные вести об их смертях.
По воспоминаниям поэта, они молчали около получаса — Пастернак со скорбью
и Блаженный, поражённый такими новостями. На прощание Борис Леонидович
подписал ему свою самодельную книгу и дал 400 рублей «Вы же светитесь от
голода». Блаженный денег брать не хотел, но Пастернак его убедил. Вениамин
Михайлович принял их со словами: «Это деньги Пастернака, на них не едят». Он
понимал, что, возможно, это их последняя встреча, и эти деньги он до конца своей жизни
хранил в одном из томов Шекспира, как память о поэте. Их встречу он
считал самым главным событием в своей жизни.
Сам он вспоминал об этом так:
«У Льва Кассиля есть классическая фраза: «Просьба не дербанить в парадное,
а «сувать» пальцем в п;пку для звонка». Вот и я сунул палец в эту «пупку» —
вспоминал Вениамин Михайлович. — Дверь открыл красивый мальчик. Это был
младший сын Пастернака Леня. Я спросил: «Папа дома?» — «Нет. Папа за водой
пошел». Я сел в прихожей на стул. И тут открывается дверь и возникает легендарный
профиль Пастернака. Он спрашивает: «Вы — водопроводчик?» Я отвечаю:
«Нет. Я лью словесную воду…»
Мне было 24 года. Естественно, что я хотел самоутвердиться и поэтому спрашивал:
 «Поэт я или не поэт?» А он, зная, насколько губительно ответить в утвердительной форме,
 уклонялся от ответа. Потом вспомнил слова Гейне о том, что если у
человека из десяти стихов два — настоящих, то он — поэт. Я спросил: «У меня есть
два этих настоящих стиха?» Пастернак проворчал: «Может, даже четыре…»
Он был красив. На фотографиях, на рисунках этого не видно. Но это была та
духовная красота, та скрытая энергия, которая делает лицо любого творца красивым.
Это красота мысли…
Когда я был у него в первый раз, кто-то позвонил ему и пригласил на вечер
памяти Маяковского. Пастернак сказал, что не пойдет. Видимо, последовали возражения и упреки.
Однако он спокойно ответил: «Вы же знаете, что я сумасшедший». И спокойно повесил трубку.
Так что разрыв его с обществом начался очень
давно. Он сказал мне потом: «Я в Москве так же одинок, как вы в Минске». Но
это было творческое одиночество, не скулящее. И в этом было его достоинство».
Блаженный не знал стихотворных размеров, писал стихи по наитию. Он говорил:
«Зачем мне знать, что я написал это стихотворение ямбом, это хореем, а это
анапестом? Я же не в аптеке лекарства расфасовываю».
Три года поэт провёл в психиатрической больнице, в истории болезни было
записано: «Считает себя поэтом». В больнице его стихи называли бредом параноика.
Спустя три года ему дали инвалидность и отпустили. Устроился маляром
и почти четверть века рисовал таблички и вывески. Блаженный говорил: «Судьба
сделала всё, чтобы мне не быть поэтом, но преуспела лишь отчасти — я никогда
не публиковался. Мне даже трудно представить, что и у меня где-то есть читатель».
 В 1991 году, на 70-летие, его приняли в Союз белорусских писателей, только толку от этого не было.
 Наступили коммерческие времена, и печататься было не на что. Но спустя пять лет
его стихи наконец-то увидят свет. Благодаря поэту имузыканту Юрию Шевчуку выйдет в свет
 его первая и последняя книга под названием
«Сораспятье». К подготовке книги Блаженный отнёсся бережно, вручную
перепечатывал каждую страницу. В своей поэзии он обращался к разным поэтам,
в том числе и к Марине Цветаевой:
Моя заботушка, Марина,
Я обниму тебя за гробом,
Из п;тли мученицу выну,
Почту усердием особым...
Знали его лично и принимали участие в его судьбе Арсений Тарковский
и Виктор Шкловский, автор книги статей и воспоминаний «Гамбургский
счет», который ему сказал: «Вы — эпоха. Вас никто не знает. Но вас будут
знать все».
Вениамин Блаженный умер 31 июля 1999 года в Минске, смерть его настигла
дома в полном одиночестве. В эту жизнь он пришёл нищим и одиноким, таким
же он её и покинул, оставив после себя бесценное количество своих стихов, эссе,
дневников и писем. Судьба незаслуженно обделила его имя славой, и он всегда
знал, что будет так — уйдёт безвестным, нищим, блаженным богоборцем.
В своей поэзии он предпочитал силлабо-тоническое стихосложение, но уже в
1940-е годы обращался к русскому верлибру, и его вклад в этом жанре весьма
значителен, несмотря на то, что публикации ранних верлибров оказались задержаны
более, чем на полвека.
Вениамин Блаженный по праву стал в 1990-е годы
центральной фигурой в русской поэзии Белоруссии и оказал влияние на целый ряд
белорусских поэтов.
«Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене…» — сказал он в стихах своим будущим читателям,
 которые всё-таки появились у него в конце ХХ — начале ХХI века.
Елизавета ОВОДНЕВА, член Союза писателей России

 

Вениамин БЛАЖЕННЫЙ
Виртуальный Альманах Миражистов
 
 
Вениамин Блаженный
* * *
 
Безветрие в мои да внидет паруса.
Я больше не пловец. Я плавал много суток,
Я плавал много лет – и слышал голоса
И духов, и сирен – и потерял рассудок.
 
Меня переполнял простор летящих волн,
Как будто синева играла в чёт и нечет…
Я по морским валам перебегал, как волк,
Чтобы мой парус шторм не опалил картечью.
 
Но знал я и тогда, что есть такой залив,
Где паруса висят, как старческие руки,
И только синий свет мерещится вдали,
Неизречённый свет скитанья и разлуки.
 
15 июня 1983
 
* * *
 
Боже, как хочется жить!.. Даже малым мышонком
Жил бы я век и слезами кропил свою норку
И разрывал на груди от восторга свою рубашонку,
И осторожно жевал прошлогоднюю корку.
 
Боже, как хочется жить даже жалкой букашкой!
Может, забытое солнце букашкой зовётся?
Нет у букашки рубашки, душа нараспашку,
Солнце горит, и букашка садится на солнце.
 
Боже, роди не букашкой – роди меня мошкой!
Как бы мне мошкою вольно в просторе леталось!
Дай погулять мне по свету ещё хоть немножко,
Дай погулять мне по свету хоть самую малость.
 
Боже, когда уж не мошкою, – блошкою, тлёю
Божьего мира хочу я чуть слышно касаться,
Чтоб никогда не расстаться с родимой землёю,
 С домом зелёным моим никогда не расстаться...
 
Mай 1972
 
* * *
 
В детстве мне казалось, что «бессмыслица» это бабочка,
Но бабочка, которую увидит не всякий,
Бабочка, у которой на крылышках серебристая пыльца.
Те, кто говорили «бессмыслица», пожимали плечами,
И глаза у них были глазами обиженных детей:
Некоторым из них казалось, что они эту бабочку видели,
Но поди поймай её – «бессмыслицу»!
А я вот увидел её почти взаправду,
Но увидел не в детстве, а в ранней юности, –
Оказалось: что «бессмыслица» не бабочка, а птица,
Птица с маленькою головкою лугового цветка
И зелеными глазами недоступной мне женщины, –
Это ведь в неё влюбился я в восьмом классе,
В учительницу русского языка, –
И она мне приснилась во сне,
И я даже пытался сказать ей что-то о своей любви,
Но она с обидой пожала плечами:
«Какая-то бессмыслица!»
 
* * *
 
В калошах на босу ногу,
В засаленном картузе
Отец торопился к Богу
На встречу былых друзей.
 
И чтобы найти дорожку
В неведомых небесах, –
С собой прихватил он кошку,
Окликнул в дороге пса...
 
А кошка была худою,
Едва волочился пёс,
И грязною бородою
Отец утирал свой нос.
 
Робел он, робел немало,
И слёзы тайком лились, –
Напутственными громами
Его провожала высь...
 
Процессия никудышных
Застыла у божьих врат...
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.
 
– Михоэл, – сказал он тихо, –
Ко мне ты пришёл не зря...
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.
 
Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь...
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.
 
Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу,
А ты называйся Мною –
Величье тебе к лицу...
 
* * *
 
Вот женщина – она встревожена,
Что мужичонка захудалый
Не воздаёт ей как положено,
А ей нужны дворцы и залы,
И лесть и грубая и тонкая,
И даже царская корона,
Чтоб утверждать над мужичонкою
Свою гордыню непреклонно.
 
Вот женщина – она купается
И не таит своей отваги,
И всё ей, грешнице, прощается,
Она ведь тоже вся из влаги, –
Текуче лоно плодоносное,
Текучи груди – два потока,
И всё течёт, и всё уносится,
И всё прекрасно и жестоко...
 
Вот женщина – она доверчиво
Стоит, как вечности порука...
Вселенная ведь тоже женщина
И, стало быть, её подруга.
Она расчесывает волосы
И вся трепещет, как мембрана,
И вся, как вечность и как молодость,
Творит и гибнет неустанно.
 
Вставай, Михалыч!..
 
Так на исходе сна кто-то властно
меня позвал. Так будили меня
попутчики-бродяги на случайных ночлегах.
 
– Вставай, Михалыч!.. –
Развиднелось еле,
Уходит ночь, гормя горит душа,
Ещё истома в полусонном теле,
А пеший шаг ступает на большак...
 
– Вставай, Михалыч!.. –
Сон бродяг недолог,
Уже и звери вышли из кустов,
И небосвод ударами расколот
Разгневанных небесных голосов...
 
– Вставай, Михалыч!.. –
Загустели громы
И шорохами вздыбилась трава,
И смерть – её приметим за бугром мы,
Где молниями плещет синева...
 
И я сломаюсь в шутовском поклоне,
И так скажу ей не без озорства:
– Старуха, обойди меня ты ноне,
Не хмурься, что и грешен я, и стар...
 
Ещё гормя горит душа на воле,
Ещё я бражкой балуюсь тайком,
Ещё тебя я одолею в поле,
Берёзовым огрею посошком...
 
...........................
 
– Вставай, Михалыч!.. –
Дел на свете прорва,
А ты и вовсе нынче не у дел,
Твои глаза, как бельма у слепого,
Прикованы к слепой твоей беде...
 
– Вставай, Михалыч!.. –
Поседело темя,
Сырою прелью пахнет поутру,
И до предела ощутимо время,
Скрипит дыханье на его ветру...
 
Вставай, Михалыч, и не бей баклуши,
Кипит в овраге грязная река,
И тучи, что-то вещее подслушав,
За души теребят, как за рукав...
 
Вставай, Михалыч, и умойся грязью,
Умойся светом – так я говорю.
Земля в твоём бродяжьем пересказе
Похожа на звезду и на зарю.
 
Ещё душа, как сети птицелова,
Волшебным одурманена пером,
Ещё и я скажу такое слово,
Что на просторе отзовётся гром...
 
.................................
 
– Вставай, Михалыч, – говорит попутчик, –
Мы странствуем с тобою двести лет,
И солнце выглянуло из-за тучи,
А мы опять на свой ступили след.
 
А мы с тобою на другой планете,
И нас коробит, мертвяков, слегка:
Три раза на земле старели дети,
Пока брели два нищих старика...
 
Вставай, Михалыч, и признай дорогу,
С тобою мы бредём по облакам
И, слава Богу, добрались до Бога,
А Бог – он наш приятель, наш Полкан...
 
Он брезгует своим небесным раем,
И узнаёт старинных бедолаг,
И лает, лает, так счастливо лает,
Что сердце замирает у бродяг.
 
Ах, Господи, ведь впору и заплакать,
Какой, поди же ты, переполох!..
А мы-то думали – Полкан собака
И занят тем, что выбирает блох...
 
22-23 июня 1981
 
* * *
 
Всё живое тоскует – тоскую и я о бессмертье…
Пусть бессмертье моё будет самою горшей судьбой,
Пусть одними слезами моё окрыляется сердце,
Я согласен на всё, я с надеждою свыкнусь любой.
 
Я был так одинок, что порою стихов моих эхо
Мне казалось какою-то страшною сказкой в лесу:
То ли ворон на ветке – моя непутёвая веха,
То ли самоубийцы мерцающий в сумраке сук.
 
Но никто никогда не бывал до конца одиноким,
Оттого-то и тяжек предсмертный мучительный вздох…
И когда умирает бродяга на пыльной дороге,
Может, гнойные веки целует невидимый Бог.
 
Да и так ли я был одинок? Разве небо
Не гудело в груди, как огромный соборный орган?
Разве не ликовал я, взыскуя Господнего хлеба?
Разве не горевал я, как, старясь веками, гора?
 
Пусть бессмертье моё будет самою слабой былинкой,
Пусть ползёт мурашом… И, когда я неслышно уйду,
Я проклюнусь сквозь землю зелёным бессмысленным ликом
И могильным дыханьем раздую на небе звезду.
 
Декабрь 1966
 
* * *
 
Где мать моя живёт?..
                В какой теперь лачуге
За призрачным столом из трёх косых досок
Мелькают в тишине натруженные руки
И штопают сто лет для мальчика носок?
 
Что смерть ей, когда ждёт домашняя работа,
Когда не кончен труд извечный над носком?
«– О, Господи, опять я штопала в субботу,
Но мальчик во дворе играет босиком...»
 
...Умру и я, и Бог уснёт в небесной шири,
Созвездьям и мирам положен краткий срок,
Но вечно будет мать в бездомном нашем мире
Над чем-то хлопотать и штопать свой носок...   
 
7 апреля 1974
 
 
* * *
 
Дети, умирающие в детстве,
Умирают в образе зайчат
И они, как в бубен, в поднебесье
Маленькими ручками стучат.
 
«Господи, на нас не видны раны
И плетей на нас не виден след...
Подари нам в небе барабаны,
Будем барабанить на весь свет.
 
Мы сумели умереть до срока –
Обмануть сумели палачей...
Добрести сумели мы до Бога
Раньше дыма газовых печей.
 
Мы сумели обмануть напасти,
Нас навеки в небо занесло...
И ни в чьей уже на свете власти
 Причинять нам горести и зло».
 
26 октября 1984
 
* * *
 
Душа моя, душа! –
Медведицей ли шалой
Бредёшь, леса круша,
На пестике ль цветка пчелой сидишь усталой,
Медовостью дыша.
 
А может – может быть зеваешь на окошке
И лапкой моешь рот,
Божественная тварь, задумчивая кошка,
Вся хорошея от зевот.
 
Душа моя, душа! –
Снуя по паутине
Прилежным паучком, –
Что ткёшь ты мне, душа, из вздора и святыни,
Вещаешь мне о чём?
 
Застывшая в очах апостола-оленя,
В смешенье лет и зим, –
Громоздкой ли стопой ступаешь в отдаленьи,
Таишься ли вблизи?
 
Душа моя, душа! –
Хоть капелькою в море
Пребудь – пребудь навек.
Я так хочу живым остаться в этом мире,
Случайный человек.
 
Я так хочу живым остаться в каждом миге,
В кузнечике, во ржи,
В букашке, в колоске на опустевшей риге –
Во всём, пока я жив.
 
Я жить хочу лишь миг, я жить хочу лишь вечность,
Прощаться и грешить…
– О, как оно шумит – таинственное вече
Моей живой души!..
 
8–12 июня 1972
 
* * *
 
Душа, проснувшись, не узнает дома,
Родимого земного шалаша,
И побредёт, своим путем влекома...
Зачем ей дом, когда она – душа?
 
И всё в пути бредя необратимом
Просторами небесной колеи,
Возьмёт душа моё земное имя
И горести безмерные мои.
 
Возьмёт не все их, но с собой в дорогу
Возьмёт душа неодолимый путь,
Где шаг за шагом я молился Богу
И шаг за шагом изнывал от пут.
 
Какой-то свет таинственный прольётся
На повороте времени крутом
Но цепь предвечная не разомкнётся
Ни на юдольном свете, ни на том.
 
* * *
 
Железною стужей заносит шаги мои ветер.
Последнюю душу живу-изживаю на свете.
Так долго я брёл, что уж кажется странным
Что я называюсь не глиною и не барханом.
 
Всего только имя меня отличает от пыли
Всего только бремя какой-то несбывшейся были.
Вот так-то и стал я седою полынной золою,
И сердце моё не зажечь даже Божьей звездою.
 
То гордое сердце, что встарь освещало дорогу
Едва ли не миру, едва ли не небу, не Богу.
 
Ноябрь 1965
 
Из стихов, посвящённых Цветаевой
 
Когда я говорю «Цветаева», я плачу,
Как будто это я воскрес на третий день
Поведать о её блаженной неудаче,
О первенстве её и о её беде...
 
О нищенстве хочу поведать я особо:
Не многим привелось быть нищими в глуши.
Переступить порог некрашеного гроба,
А после раздавать сокровища души.
 
Не знаю почему, но мнится мне Марина
То в образе босой бродяжки на заре,
То спутницей Христа у стен Иерусалима,
А то хромающей собакой во дворе...
 
Когда я говорю «Цветаева», мне больно,
Как будто это я отнял последний грош
У той, что всю себя раздала добровольно,
Раздала всю себя от сердца до подошв...
 
Когда я говорю «Цветаева», полмира
Бредёт за мной толпой и нищих, и собак –
Как горько мне дышать душой твоей, Марина,
Как будто мать и гроб на плачущих губах.
 
29 июня 1980
 
Из цыганского цикла
 
Куда же ты ушла, цыганская зазноба,
В каких полях-лугах твой затерялся след?..
Как страшно думать мне, что не коснусь у гроба
Твоих я двадцати, твоих девичьих лет...
 
Слезу, как уголёк, подброшу на ладони,
Всего-то день гулял – и старость-маета...
Пожухла моя степь, издохли мои кони,
Не видно в темноте кромешной ни черта.
 
Слеза так горяча, что раскурю я трубку,
Увижу дни-деньки в сиреневом дыму
И матушку мою – умершую голубку, –
Жила она была в заветном терему.
 
Кружилась колесом судьба моя по полю
И по полю я сам кружился колесом,
Да лучше не будить исхоженную долю, –
Пришла она как сон, ушла она как сон...
 
...Эх, не горюй, цыган, одна у нас дорога,
И ею всем брести на свете старикам, –
Всего лишь два шага до смерти и до Бога,
Так значит, по рукам, чавалэ, по рукам...
 
Давно уже меня, живого, нет на свете,
Давно убит дубьём в овраге конокрад,
И свищет над моей постылой смертью ветер,
И на моих костях цыганский пляшет град...
 
Да только вот слеза в дороге заблудилась,
Цыганская слеза пылает, как огонь,
Ушла она во мрак, в овраг запропастилась –
И снова жжёт мою дублёную ладонь...
 
30 мая 1985
 
 * * *
 
Как будто на меня упала тень орла –
Я вдруг затрепетал, пронизан синевой,
И из ключиц моих прорезались крыла,
И стали гнев и клюв моею головой.
 
Я стал орлом и сам – уже я воспарил
На стогны высоты, где замирает дух, –
А я ведь был согбен и трепетно-бескрыл,
Пугались высоты и зрение, и слух.
 
Но что меня влекло в небесные края,
Зачем нарушил я закон земной игры?..
Я вырвался рывком из круга бытия,
Иного бытия предчувствуя миры.
 
Я знал, что где-то там, где широка лазурь,
Горят мои слова, горит моя слеза,
И всё, что на земле свершается внизу,
Уже не мой удел и не моя стезя.
 
17 июня 1990
 
* * *
 
Какое мне дело - я мальчик, и только...
Дм.Петровский
 
Какое мне дело – живой или мертвый
Со мною поёт в этом дружном дуэте,
Уже разложил я волшебные ноты,
А Моцарт играет в саду на кларнете.
 
Играет в саду ли, играет в аду ли,
Играет в раю ли – какое мне дело,
Когда, словно пух тополиный в июле,
Куда-то в зенит поднимается тело.
 
Когда становлюсь я летающим пухом,
Прошитым иголками знойного света,
И слушаю, слушаю трепетным ухом
Мелодию непреходящего лета.
 
И Моцарта слушают даже пичуги,
И робко посвистывают в отдаленье,
И вдруг замолкают в сладчайшем испуге,
В сладчайшем испуге, в сладчайшем томленье...
 
* * *
 
Когда моя тоска раскроет синий веер
И сонмы дальних звёзд его украсят вдруг –
Одним своим лицом я повернусь на север,
Другим своим лицом я повернусь на юг.
 
Одним своим лицом – одним из тысяч многих
Звездообразных лиц – я повернусь туда,
Где всё ещё бредёт-блуждает по дороге
И ждёт меня в пути попутная звезда.
 
И я увижу лик неведомого Бога
Сквозь сотни тысяч лиц – своих или чужих…
– Так вот куда вела бредовая дорога,
Так вот куда я брёл над пропастью во ржи!..
 
* * *
 
Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.
 
Моление об их голодных вздохах...
О, сколько слёз я пролил на веку,
А звери молча сетуют на Бога,
Они не плачут, а глядят в тоску.
 
Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза зверей... И в ней они плывут.
 
Они плывут и обоняют запах
Недоброй тины. Круче водоверть –
И столько боли в этих чутких лапах,
Что хочется потрогать ими смерть.
 
Потрогать так, как трогают колени,
А может и лизнуть её тайком
В каком-то безнадежном исступленье
Горячим и шершавым языком...
Слеза зверей, огромная, как Волга,
Утопит смерть. Она утопит рок.
И вот уже ни смерти и ни Бога.
Господь-собака и кошачий Бог.
 
Кошачий Бог, играющий в величье
И трогающий лапкою судьбу –
Клубочек золотого безразличья
С запутавшейся ниткою в гробу.
 
И Бог собачий на помойной яме.
Он так убог. Он лыс и колченог.
Но мир прощён страданьем зверя. Amen!
...Всё на помойной яме прощено.
 
Октябрь 1963 — октябрь 1983
 
* * *
 
Моя бедная мать, моя горькая в поле осина,
Как томишь ты меня, как дорога к тебе далека!..
Я приду и умру, пожалей непутёвого сына,
Как на тонких ветвях, на твоих я поникну руках.
 
Моя бедная мать, моя белая чайка на взморье,
Как ты кличешь меня, как ты плачешь, носясь над волной!..
Унесло меня вдаль, укачало волной на просторе,
Уплывает волной то, что было до гибели мной.
 
Моя бедная мать, помешавшаяся голубка,
Не кружись надо мною, не засти крылом своим даль...
В гробовую рубаху меня завязала разлука,
Не распутать узла и не встретить тебя никогда...
 
Декабрь 1972
 
* * *
 
– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие лёгкою тенью
Туда, где колышутся лёгкие тени, как перья, –
Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья
И дикие звери, и в чаще лесные деревья.
 
– Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок,
Какой-то скиталец безлюдных просторов России, –
Ведь всё, что живущим сказать я хотел напоследок,
Теперь говорят за меня беспокойные листья осины.
 
– Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень,
Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, –
Ты можешь ушедших потрогать своими руками, –
И грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро...
 
– Никто не ушёл, не оставив следа во вселенной,
Порою он твёрже гранита, порою он зыбок,
И все мы в какой-то отчизне живём сокровенной,
И все мы плывём в полутьме косяками, как рыбы...
 
* * *
 
Пускай моя душа с сумой бредёт по свету,
Пускай она в пути шалеет от тоски:
– Подайте, мужики крещеные, поэту,
Беру я серебро, беру и медяки.
 
Беру я куличи, беру и оплеухи,
Беру у зверя шерсть, помёт беру у птах...
Подайте, мужики, свихнувшемуся в Духе,
Зане меня в пути одолевает страх.
 
Но нет, не мужики пойдут за мною следом,
Крещён он или нет, мужик – мужик и есть,
Я трижды поклонюсь своим всесветным бедам,
Мне, смерду, одному такая в мире честь.
 
Один, один лишь я стоял под грозным небом,
Устав от суеты и горестных погонь,
И то, что в слепоте вы называли хлебом,
В худых моих руках клубилось, как огонь...
 
 
* * *
 
Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене,
Разыщите меня – колосок на осенней стерне, –
Разыщите меня – и я вам обещаю спасенье:
Будет Богом спасён тот, кто руки протянет ко мне!..
 
Разыщите меня потому, что я вещее слово,
Потому, что я вечности рвущаяся строка,
И ещё потому, что стезя меня мучит Христова,
Разыщите меня – нищеброда, слепца, старика...
 
Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы
Забредёте в шалаш, где прикрыта дерюгою боль
И где спрячу от вас я сияние раны кровавой:
Я боюсь, я боюсь, что в руках ваших ласковых – соль...
 
29 августа 1981
 
Родословная
 
Отец мой – Михл Айзенштадт – был всех глупей в местечке.
Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.
 
Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.
И не спеша он надевал потрепанные брюки.
 
Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..
 
И мой отец не торговал – не путал счёта в сдаче...
Он чёрный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.
 
– О, эта чёрная страда бесценных хлебных крошек!..
...Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек.
 
И незаметно он ногой выделывает танец.
И на него взирает гой, веселый оборванец.
 
– Ах, Мишка –«Михеледер нар» – какой же ты убогий!
Отец имел особый дар быть избранным у Бога.
 
Отец имел во всех делах одну примету – совесть.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Вот так она и родилась, моя святая повесть.
 
* * *
 
Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем...
Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,
Я беседовал долго со странствующим иудеем,
А потом оказалось – беседовал с Богом самим.
 
Это было давно – я тогда был подростком безусым,
Был простым пастухом и овец по нагориям пас,
И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,
Что не мог отвести от него я восторженных глаз.
 
А потом до меня доходили тревожные вести,
Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,
Но из мертвых воскрес – и опять во вселенной мы вместе,
Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях всё те.
 
Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,
Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз
И устало садимся на тот же пастушеский камень,
И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.
 
* * *
 
Так явственно со мною говорят
Умершие. С такою полной силой,
Что мне нелепым кажется обряд
Прощания с оплаканной могилой.
 
Мертвец – он, как и я, уснул и встал –
И проводил ушедших добрым взглядом...
Пока я жив, никто не умирал.
Умершие живут со мною рядом.
 
14 декабря 1974
 
* * *
 
Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую,
Как будто на лодке ушкую – тоскую, тоскую.
Тоскую по ветке, по лодке тоскую, по птице,
По жизни тоскую – приснившейся быль-небылице.
 
Тоскую, тоскую – я жил в шалаше камышовом,
Закаты и зори горели огнём кумачовым.
В лесу ночевал я, лежалой орешине веря,
Бок о бок с косматою шкурою хмурого зверя.
 
Бок о бок с душою – с медведицей дико-большою –
В лесу ночевал я; а вот я бреду отрешённо
По пыльной дороге – и кличу Христа на дороге,
И вяжут мне зори кровавыми путами ноги.
 
Христос о те поры бродил по дороге с сумою,
Да только побрезгал – чужим, неприкаянным – мною,
А дьявол легонько-легонько толкнул меня в плечи,
И вот я трещу в жерловине праматери-печи.
 
Исчез бы я вовсе, когда бы не тишь полевая,
Когда бы не пыль пылевая, не даль далевая!..
Из печи – вприпрыжку, что твой из пруда лягушонок...
«Ужо тебе, Боже! Опять побреду за душою...»
 
Избушка и мать-побирушка и кот на окошке.
Тоскую, тоскую, тоскую – тоскую о кошке.
О, вынь меня, зверь, из своей заколдованной шерсти,
Звериной тропой побредём-ка по полночи вместе.
 
Тоскую, тоскую – зачем я не малая птаха?
Я б – в бороду божью влетел, как разбойник, без страха, –
Да только зачем мне старик бородатый, седатый?..
Я лучше усядусь на гребень узорчатый хаты.
 
Тоскую, тоскую – о жизни, во мрак отошедшей.
Эй, где ты, лешиха, я твой залежавшийся леший,
Лежу на полатях и стар, и тверёз, и недужен...
Давай-ка покружим, по старым лощинам покружим.
 
Тоскую, тоскую, душа не приемлет покоя.
Ах, что бы с тобою, душа, нам придумать такое?
– Плесни меня в душу Христову размашисто-жарко, –
А после об землю разбей покаянною чаркой!..
 
1968
 * * *
 
Я мёртвых за разлуку не корю
И на кладбище не дрожу от страха, –
Но матери я тихо говорю,
Что снова в дырах нижняя рубаха.
 
И мать встаёт из гроба на часок,
Берёт с собой иголку и моток,
И забывает горестные даты,
И отрывает савана кусок
На старые домашние заплаты.
 
2 апреля 1979
 
* * *
 
Я никогда не видел Бога ближе:
Бездомный пёс в овраге умирал,
И копошился жук в навозной жиже,
И пели мухи вечный свой хорал.
 
И вспомнил я, как хоронил я маму:
Стояли сосны грозные вдали,
И все стенанья уходили в яму,
Всё состраданье позднее земли.
 
И я стоял у жалкого предела,
И Рубикон незримый перешёл:
Впервые в жизни видел я, как тело
Становится бесплотною душой...
 
19 августа 1980
 
 
* * *
 
Я поверю, что мёртвых хоронят, хоть это нелепо,
Я поверю, что жалкие кости истлеют во мгле,
Но глаза – голубые и карие отблески неба,
Разве можно поверить, что небо хоронят в земле?..
 
Было небо тех глаз грозовым или было безбурным,
Было радугой-небом или горемычным дождём, –
Но оно было небом, глазами, слезами – не урной,
И не верится мне, что я только на гибель рождён!..
 
...Я раскрою глаза из могильного тёмного склепа,
Ах, как дорог ей свет, как по небу душа извелась, –
И струится в глаза мои мёртвые вечное небо,
И блуждает на небе огонь моих плачущих глаз...
 
 
Лариса РЕЙСНЕР
Виртуальный Альманах Миражистов
 
 
Лариса Михайловна Рейснер (1895-1926)

ХУДОЖНИКУ

Сегодня Вы опять большой, как тишина..
Исполнены томлений и корысти,
На полотне бесшумно спорят кисти,
И тайна творчества загадки лишена.

Час набегающий - обетованный дар,
Он - обещание, залог, измена,
До боли переполненная вена,
С трудом несущая замедленный удар.

Палитру золотит густой, прозрачный лак,
Но утолить не может новой жажды:
Мечты бегут, не повторяясь дважды,
И бешено рука сжимается в кулак.

Апрельское тепло не смея расточать,
Изнемождённый день пошёл на убыль.
А на стене всё так же мертвый Врубель
Ломает ужаса застывшую печать.

Но есть предел желаний и труда, -
Смеётся на холсте лицо Горгоны;
Смеётся гибельно, превозмогая стоны,
Как под ударами гремящая руда!

ДОЖДЬ ПОСЛЕ ЗАСУХИ

Расправили сосны душистые плечи,
Склонили к земле увлажненные гривы.
Упавшие капли, как звонкие речи,
И в каждой из них голубые отливы...
Бесцельно-певучий, протяжный и сочный,
Откуда ты, говор, ленивый и странный?
Размыло ли бурей ручей непроточный,
Усилил ли ветер свой бег непрестанный?
И вслед водоносной разорванной туче
Понёс утолённых лесов славословье
Туда, где рождается ливень певучий,
Где солнце находит своё изголовье...


***
Господи, ничему не верю.
Всё только пар или слово.
Красноречивый зверь
Избежит Твоего улова.

Сколько обликов у лица,
У голоса — сколько наречий.
И без конца
Земные встречи.

Никто не лжёт.
И всё — как в самом деле,
А правда не живёт
Дольше недели.


ДОН-КИХОТУ

На перепуганных овец,
На поросят в навозной куче
Всё молчаливее и круче
Взирает немощный боец.

И вместо хохота и плутней
Пирующих трактирных слуг
Рокочут в честь его заслуг
Несуществующие лютни.

Течёт луна, как свежий мёд,
Как золото, блестит солома,
Но всё растущая истома
Его души не обоймёт.

Неумирающая Роза,
Изгибом пряного стебля,
Какой цветок затмит Тебя,
О Дульцинея из Тобоза.

На ложе каменных дорог
От Кадикса до Сарагоссы
Легки, обветренны и босы
Подошвы августейших ног.

Сжимая скипетр или серп,
Мужичка или королева,
Ты - прародительница Ева,
В эдеме твой старинный герб!

ЗНОЙ

О Феб, сожми узду в протянутой ладони!
По золотым следам пылающего дня
Да повлекут тебя торжественные кони,
На облачных путях копытами звеня.
Пусть раб порвёт, смеясь, извечные вериги,
Услышав мерный гул серебряной квадриги.

Неутолимый зной, мучительный и сладкий,
На землю да падёт, как звонкая праща,
Немолчно-шумный лес заполонит украдкой
И там рассыплется, на листьях трепеща.

И вдруг, забыв слова стыдливости и гнева,
Приникнет к юноше пылающая дева...
Ещё, о Гелиос, о царственный Зенит!
Благослови сады широкогрудой Гебы,
Благослови шафран её живых ланит,
На алтаре твоём дымящиеся хлебы,
И пьяный виноград, и зреющие сливы,
Где жертвенный огонь свои прядёт извивы.


МЕДНОМУ ВСАДНИКУ

             Добро, строитель чудотворный!..
             Ужо тебе!..
                Пушкин

     Боготворимый гунн!
     В порфире Мономаха
Всепобеждающего страха
      Исполненный чугун!

     Противиться не смею:
     Опять удар хлыста,
Опять - копыта на уста
     Раздавленному змею!

     Но, восстающий раб,
     Сегодня я, Сальери,
Исчислю все твои потери,
     Божественный Арап.

     Перечитаю снова
     Эпический указ,
Тебя ссылавший на Кавказ
     И в дебри Кишинёва:

     "Прочь, и назад не сметь!"
     И он восстал, неистов:
     На плахе декабристов
     Загрохотала медь...
     Петровские граниты
     Едва прикрыли торф -
     И правит Бенкендорф,
     Где правили хариты!
<1916>


ПЕСНЯ КРАСНЫХ КРОВЯНЫХ ШАРИКОВ

Мы принесли, кровеносные пчёлы,
Из потаенных глубин
На розоватый простор альвеолы
Жаждущих соков рубин.

Вечно гонимый ударом предсердий,
Наш беззаботный народ
Из океана вдыхаемой тверди
Солнечный пьёт кислород.

Но, как посол торопливый и стойкий,
Радости долгой лишён —
Мы убегаем на пурпурной тройке,
Алый надев капюшон.

Там, где устали работать волокна,
Наш окрыленный прыжок
Бросит, как ветер в открытые окна,
Свой исступлённый ожог.


СОНЕТ
    Посвящается Рудину

Страдания последний монолог,
Живой обман, на истину похожий,
Становится печальнее и строже
И, наполняя болью каждый слог,

Уходит, как освобожденный бог,
Склониться у неведомых подножий.
Но ты - другой. Как нищий и прохожий,
Поэзии непонятой залог,

Всегда один, смешон и безрассуден,
На баррикадах умер Рудин.
Когда-нибудь нелицемерный суд

Окончит ненаписанные главы -
И падших имена произнесут
Широкие и полные октавы...


 
ССЫЛКИ НА АЛЬМАНАХИ ДООСОВ И МИРАЖИСТОВ
Читайте в цвете на старом ЛИТСОВЕТЕ!
Пощёчина Общественной Безвкусице 182 Kb Сборник Быль
ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ ЛИТЕРАТУРНАЯ СЕНСАЦИЯ
 из Красноярска! Вышла в свет «ПОЩЁЧИНА ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗВКУСИЦЕ»
 Сто лет спустя после «Пощёчины общественному вкусу»! Группа «ДООС» и «МИРАЖИСТЫ»
под одной обложкой. Константин КЕДРОВ, Николай ЕРЁМИН, Марина САВВИНЫХ
, Евгений МАМОНТОВ,Елена КАЦЮБА, Маргарита АЛЬ, Ольга ГУЛЯЕВА. Читайте в библиотеках Москвы,
 Санкт-Петербурга, Красноярска! Спрашивайте у авторов!
06.09.15 07:07

45-тка ВАМ new
КАЙФ new
КАЙФ в русском ПЕН центре https://penrus.ru/2020/01/17/literaturnoe-sobytie/
СОЛО на РОЯЛЕ
СОЛО НА РЕИНКАРНАЦИЯ
Форма: КОЛОБОК-ВАМ
Внуки Ра
Любящие Ерёмина, ВАМ
Форма: Очерк ТАЙМ-АУТ

КРУТНЯК
СЕМЕРИНКА -ВАМ
АВЕРС и РЕВЕРС

ТОЧКИ над Ё
ЗЕЛО
РОГ ИЗОБИЛИЯ  БОМОНД

ВНЕ КОНКУРСОВ И КОНКУРЕНЦИЙ


КаТаВаСиЯ

КАСТРЮЛЯ и ЗВЕЗДА, или АМФОРА НОВОГО СМЫСЛА  ЛАУРЕАТЫ ЕРЁМИНСКОЙ ПРЕМИИ


СИБИРСКАЯ

СЧАСТЛИВАЯ


АЛЬМАНАХ ЕБЖ "Если Буду Жив"

5-й УГОЛ 4-го



Альманах Миражистов  чУдное эхо
В ЖЖ https://nik-eremin.livejournal.com/686170.html?newpost=1
На сьтихи.ру
http://stihi.ru/2025/09/14/843



 
               

 
Виртуальный Альманах Миражистов
ХОРОШИЙ ВОПРОС

СОДЕРЖАНИЕ
 Константин КЕДРОВ-ЧЕЛИЩЕВ, Николай ЕРЁМИН,
Василий БУРЯГИН, Елизавета ОВОДНЕВА,
Вениамин БЛАЖЕННЫЙ, Лариса РЕЙСНЕР


Альманах Миражистов

КрасноярсК
2026
 
Автор бренда МИРАЖИСТЫ
Николай Николаевич Ерёмин - составитель альманаха  Красноярск,
телефон 8 950 401 301 7  nikolaier@mail.ru
Виртуальный Альманах Миражистов