В миру уже давно пришла весна...

В миру уже давно пришла весна – её встречали звоном колокольным – и пробуждались реки ото сна, и верещали птицы малохольно, а я терзался, зажимая рот, боясь своих неласковых пророчеств: а вдруг оно сейчас произойдёт, а вдруг случится что-то поздней ночью?
Плету венок из мха и мандрагор – быть может, полнолунье не заденет, но вновь луна выходит из-за гор и созывает злые волчьи тени. Кому нужны обрывки серых шкур, простреленных серебряною пулей? Шиповник превратился в пышный куст, а золотая рыбка по-акульи умеет улыбаться – что за дрянь мне вечно снится с каждым полнолуньем? Закат был чёрен, чёрен и багрян, а ночь всё шла и шла напропалую, сметая за собой чужие дни, чужие годы, звуки, междометья. Мол, хочешь оглянуться – оглянись. Просвета благодати не заметишь в дыму, и в гари, и в густых ветвях, в ковыльном мареве, в таинственных болотах. А волки выгрызть дыры норовят в воздвигнутых молитвами оплотах, им не даёт покоя лунный свет, далёкие шаманские кострища. В моих записках прячется ответ, который кто-то слишком долго ищет. Я не провидец, просто вижу сны. Едва ли обернётся мне во благо на покрывалах снежной белизны кровавый сок горчащих волчьих ягод.
Вновь катится по небу лунный диск, возникнув из-за призрачного леса. Наружу рвутся волки из груди, сложились в руны алые порезы, а сердце, как надтреснутый фарфор, готово раскрошиться прям по риске. Рождает слёзы умиленья хор, хотя на самом деле это тризна.