В зазорах букв не воздух, а известка

В зазорах букв — не воздух, а известка,
Скрывающая чей-то бледный лик.
Ты ищешь смысл там, где слишком плоско,
Где голос мой в бумагу врос и вник.

Не верь прямому углу переплета,
Там между строк — не пройденный маршрут,
А тахикардия, сбившаяся с нота,
И швы, что под твоим прицелом врут.

Я — только тень на белом абажуре,
Набросок, чей пунктир едва дрожит.
В моей лакуне, в авторской цензуре,
Твоё прочтенье, как фантом, лежит.

Воспринимай не слово, а одышку,
Не явный слог, а тот немой пробел,
В котором я, захлопнув эту книжку,
Сказать тебе полмира не успел.

Так птица бьётся в сетку трафарета,
Где клетка — шрифт, а воля — пустота.
Ты ловишь не частицы слов и света,
А то, как осыпается черта.

Там, в белизне, нетронутой и строгой,
Где кегль затих и выдохся курсив,
Твоё чутьё становится дорогой,
Меня в иную плоскость пригласив.

И если я в страницах растворился,
Оставив лишь предчувствие себя —
То значит, этот текст не зря случился,
Межстрочный вакуум в истину дробя.

Читай меня, как трещину на камне,
Как рябь воды, как почерк по воде…
Всё, что в словах — лишь внешнее, а та мне
Важна печать, что не видна нигде.

Мы — соучастники безмолвного обряда,
Где каждый пропуск — спрятанный тоннель.
Тебе не буквы, а срывы взгляда
Нужны, чтоб выстроить мою параллель.

И в этом странном, зыбком двоемирье,
Где смысл — не плод, а только лишь пыльца,
Я обретаю истинную ширь и
Твои черты заместо своего лица.

Там, за полями, где кончаются фразы,
Где белый шум становится судьбой,
Мы, наконец, свободны от пересказа —
И я дышу, придуманный тобой.

Когда истает последняя точка,
И типографский выветрится дым,
Ты обнаружишь: каждая строчка —
Лишь берег, что казался нам родным.

А всё живое — в русле, в промежутке,
В пульсации, не скованной письмом,
В той самой краткой, предрассветной жутке,
Где мы молчим на языке одном.

Не спрашивай, кто автор, кто ведомый.
В зазорах пауз, в белом полотне,
Я — лишь твой голос, дочерна знакомый,
Что прозвучал в твоей же глубине.

Так тишина врывается в сонату,
Когда смычок застынет на весу.
Я отдаю тебе — как долг, как плату —
Всё то, что за полями пронесу.

Там нет имён, ни падежей, ни правил,
Там только ритм, не втиснутый в размер.
Я этот прочерк для тебя оставил,
Как выход из запертых буквами сфер.

Смотри в него, пока не станет зрячим
Твой собственный, невысказанный свет.
В пространстве между — мы и вправду значим
Куда как больше, чем в любой строке. И нет

Ни автора, ни книги, ни предела,
Лишь в белизне возникший резонанс.
Читай меня. Моё земное дело —
Чтоб каждый критик получил экстаз.

И вот, когда страница станет гладью,
Без шрамов шрифта, без следов чернил,
Ты вдруг поймешь: я был не этой сотью,
А тем, как ты над бездною парил.

Слова — лишь гири, тянущие к суше,
Зацепки для незрелого ума.
Но здесь, в лакунах, обнажаются души,
И говорит не фраза, а зима —

Прозрачная, звенящая свобода
От смысла, что навязан букварём.
Мы — два немых, лишившихся исхода,
Что в тишине, как в истине, замрём.

Не трогай лист. Пусть он пребудет чистым.
Всё сказано. Рассвет заполнил брешь.
Ты стал моим последним мемуаристом,
Вкусив молчанья золотой мякиш.

Теперь забудь. Сожги мои приметы.
Там, за чертой, где гаснет алфавит,
Живут не изречённые ответы,
А то, что вечно в пустоте болит.

Я выцвел. Я — прозрачная мембрана,
Сквозь говор слов просеявшая суть.
Не зашивай межстрочного изъяна —
В нём только и возможно продохнуть.

И если ты, коснувшись пустоцвета,
Почувствуешь, как пульс зашёл в тупик —
То это я, лишённый силуэта,
В твой сокровенный перешёл язык.

Всё. Тишина. Лишь белая бумага.
Ни голоса, ни тени, ни следа.
Но эта недосказанная влага —
Твоя теперь. Отныне. Навсегда.