Наше детство

Нас пугают девяностыми, словно бездной или чумой,
Словно это был вечный холод и вечный конвой.
Телевизор вещает про хаос, разбой и нужду,
Но я в памяти бережно эту эпоху храню.
Для кого-то — разруха, для нас — золотая пора,
Где свобода дышала в пыли городского двора.

Да, отцы надрывались, считая в карманах рубли,
И зарплаты годами до дома дойти не могли.
Перебивались, терпели, не зная, что будет потом,
Пока мир рассыпался, махая нам дырявым крылом.
Но пока взрослый мир погружался в тревожный туман,
Мы писали свой собственный, дерзкий и яркий роман.

У нас не было гаджетов, этих стеклянных оков,
Нас не грел виртуальный уют цифровых облаков.
Нашим миром был двор, где компания в тридцать голов
Понимала друг друга без лишних и пафосных слов.
Мы владели пространством, где каждый кирпич был своим,
И над нами клубился свободы невидимый дым.

Мы ходили на Омку - реку,купаться до синих губ,
Где теченье шептало, что мир и прекрасен, и груб.
Без надзора, без страха, под солнцем, палящим в зенит,
Где речная вода все секреты и клятвы хранит.
Никаких спасателей, только азарт и река,
И над нами плыли, как замки, вверху облака.

Мы любили руины и стройки — наш личный Эдем,
Где не нужно бояться запретов и сложных схем.
Там, на ржавых лесах, мы учились ценить высоту,
Превращая бетонную серость в живую мечту.
Было не страшно — было безумно, до дрожи, легко,
И казалось, что взрослое небо от нас далеко.

Существовал кодекс чести, неписаный, строгий закон:
Старшаки берегли малышню, выходя на балкон.
Уважение к старшим — не рабство, а верный союз,
Где никто не боялся тяжёлых и каверзных уз.
Никто не обидел бы малОго просто за так,
В этом хаосе был свой порядок, свой внутренний знак.

Улица стала наукой, учебником жизни живой,
Где ты сам отвечал за слова перед всей толпой.
Там не в моде был пафос и чей-то крутой капитал,
Там ценилось лишь то, кем ты в этой среде реально стал.
Материальная тяжесть не трогала детских сердец,
Мы не знали, кто нищий, а кто — региональный купец.

Не боялись родители, что заберёт опека нас,
Если мы заигрались и скрылись из маминых глаз.
Не считали часы, проведённые в шумном дворе,
Не искали подвоха в случайной и буйной игре.
У них было спокойствие — не пугал их улиц страх
Ведь родители сами провели .свою жизнь во дворах

Их детство было таким же — живым и нагим,
Где ты веришь друзьям, а не фильтрам и маскам чужим.
Стабильность была не в бумажках и не в счетах,
А в уверенном шаге и в честных, открытых устах.
Они знали: ребёнок на улице — это не риск,
А естественный жизни, пульсирующий диск.

Современные дети сидят под стеклом, под замком,
Им реальность кажется страшным и злым тупиком.
Их ведут за руку, меряя каждый их шаг,
Словно мир за порогом — смертельный и лютый враг.
У них есть девайсы, но нет той шальной чистоты,
Где ты прыгаешь в бездну, не чувствуя в ней пустоты.

Девяностые — это не только стрельба и дефолт,
Это время, когда сорвало заржавевший болт.
Для детей это был абсолютный, бескрайний простор,
Где судьба затевала с душой вековой разговор.
Мы учились дружить, мы учились прощать и стоять,
И того, что мы взяли, уже никогда не отнять.

Пусть пугают историки, пусть содрогается власть,
Мы успели в ту пору к истокам свободы припасть.
Наше лучшее детство в суровых и страшных годах —
Это свет, что не гаснет в усталых и взрослых глазах.
Мы — последние дети дворов, где не правил запрет,
Где на каждый вопрос находился реальный ответ.

Так пускай же звучит этот гимн над притихшей страной,
О поре, что была нам и матерью, и стороной.
Мы вышли оттуда — из строек, из улиц, из снов,
Не боясь ни ветров, ни тяжёлых и тёмных оков.
Девяностые в сердце — как шрам, как высокая честь,
За то, что мы были. За то, что мы всё-таки есть.

Свобода... она пахнет пылью и речной водой.