Суфлёр...

— Партитура была набросана в 2016-м. Её пришлось играть в 2020-м. Осмыслить услышанное удалось лишь в 2025-м.

Где ты, тени моей молчаливый суфлёр?
Позабылись слова недоигранной роли.
Ветер путает ноты, как пьяный тапёр,
В ноября партитуре – мороза бемоли.

Капучино с бессонницей – скверный коктейль;
Сердце рвётся сквозь рёбра, взорваться готово.
И брожу привидением в замке теней –
Во вчерашнем, закрытом на сотню засовов...

Вместе с кожей мечту отрываю на вдох
И на выдох бинтую кровавую рану.
Коркой боли к тебе, словно марля присох, –
Как железо к магниту, любовью притянут.

Мне судьба в одиночество выбрала тур,
В бесприютность открыла бессрочную визу.
В голове от непрошеных мыслей – сумбур;
Каждый миг ожиданием лиха пронизан...

Бесполезно кричать: «Я хочу быть с тобой!»
Запах нежности в прошлом далёком остался.
Ночь крадётся, как вор по пустой мостовой;
«Обезглавленный» день в подворотне скончался.

Я полцарства отдам, чтоб вернуться назад,
Заложу свою душу в ломбард под проценты,
Лишь бы голос твой слышать и видеть твой взгляд...
Жаль, не знает суфлёр – где расставить акценты...

16.11.2016 – 14.04.2025 – 1.02.2026


Суфлёр: партитура из трёх времён

Эта история начинается с обмана времени. Текст, который вы читаете, существует в странном хронологическом перекрёстке. Его первая строфа родилась в ноябре 2016 года, когда мир ещё не знал слова «ковид», а «красная зона» была лишь термином из боевиков. Я написал тогда: «Где ты, тени моей молчаливый суфлёр?» — даже не подозревая, что через четыре года этот вопрос станет буквальным криком в пластиковом пузыре СИЗа. А тогда, в шестнадцатом, криком была лишь строчка на чистом листе, пахнущем кофе и осенней сыростью.

Но вот что странно: когда в 2020-м мы вошли в тот ад, стихотворение вдруг зазвучало не как воспоминание, а как инструкция. Оно оказалось пророчеством наоборот — текстом, написанным о будущем, которое уже случилось, но ещё не было осмыслено. Строчки «Ветер путает ноты, как пьяный тапёр» превратились в точное описание нашей работы: мы действительно были теми пьяными тапёрами, пытавшимися играть симфонию спасения на расстроенном пианино пандемии.

Между 2021 и 2024 годами лежала пустота. Текст висел в воздухе незавершённым, как пациент на ИВЛ — ни жив, ни мёртв. Я не мог к нему прикоснуться. Каждая строфа была заражена памятью. «Сердце рвётся сквозь рёбра» — и в глазах снова стоит тот самый мужчина, на чьей груди мы, сменяя друг друга, выбивали ускользающий ритм, пока собственные руки не онемели от усталости, а монитор не провёл ровную черту — последний аккорд, после которого наступает только тишина.

Но на ту же строку накладывался и другой кадр, проступавший поверх первого, как двойная экспозиция. Девушка с каштановыми волосами, убранными под чепчик. Наташа. Она пришла к нам в отделение в сентябре 2021-го — молодая, с горящими глазами, полными того романтического трепета перед профессией, который давно выгорел у остальных. Помогала, бегала, улыбалась сквозь маску. Через две недели у неё поднялась температура. Сначала работала, потом слегла. Потом её койка оказалась в этой же красной зоне, через три палаты от той, где она только вчера ставила капельницы. А ещё через месяц мы делали непрямой массаж сердца уже ей. Ей, которая за минуту до этого шептала: «Я же только начала...» Ей, которая стала тенью на соседней койке для тех, кого она пришла спасать. И в тот момент строка «взорваться готово» обрела новый, леденящий смысл: это была не метафора. Это был внутренний взрыв бессилия, стыда и ярости, который ты давил в себе, чтобы руки не дрогнули и можно было продолжать давить на грудину, зная, что это уже никому не нужно. Рука, в которой только что была её прохладная кисть, теперь методично, под метроном собственного сердцебиения, считала: тридцать к двум. Тридцать к двум. Ритуал без надежды на воскрешение. Воздух был густым от запаха антисептика и сладковатого, едва уловимого духа угасания — того самого, что не смыть потом никаким мылом.

Текст стал раной, к которой было больно прикасаться.

Суфлёр того времени молчал. Или я его не слышал. Возможно, он говорил, но его голос тонул в гуле аппаратов, в плаче родственников по телефону, в собственном онемении, в свистящем дыхании Наташи, которое мы слушали сутками, пока оно не сменилось тишиной. Мы выжили, но остались призраками в собственном теле. И стихотворение тоже стало призраком — оно существовало где-то между памятью и забвением, как те пациенты, чьих имён я уже не помнил, но чьи лица снились каждую ночь. И как Наташино лицо, двадцать два года, с ямочкой на щеке, видимое то сквозь маску медсестры, то сквозь кислородную маску пациентки.

Перелом случился в апреле 2025-го. Я нашёл старый блокнот. Увидел дату: 16.11.2016. И эту первую строфу, такую наивную, такую «доковидную». И понял страшную вещь: текст ждал. Он ждал, когда реальность догонит метафору. Когда «ноября партитура с мороза бемолями» станет не поэтическим образом, а описанием конкретной палаты, конкретного ноября 2021-го, конкретного человека, чьи лёгкие были заштрихованы на КТ как нотный стан, усеянный бемолями смерти. И когда «позабылись слова недоигранной роли» окажется пророчеством о судьбе молодой медсестры, чья роль в этой пьесе была такой короткой.

Дописывать было больно. Каждое слово приходилось отдирать от памяти, как ту самую марлю из строки «словно марля присох». Редактура превратилась не в литературный процесс, а в хирургическую операцию над собственной памятью. Я вырезал одно, сшивал другое, оставляя швы видимыми — чтобы помнить. Я не редактировал — я искал верный тон в уже отыгранной симфонии, пытаясь заставить ноты 2016 года звучать в гармонии с какофонией 2021-го. Это была настройка по камертону памяти, который всегда давал фальшивую ноту.

И вот парадокс: текст 2016 года оказался более честным о 2020-м, чем любой дневник, который я вёл в разгар катастрофы. Потому что в 2016-м я ещё не знал, что такое профессиональное выгорание. Не знал, как пахнет страх сквозь респиратор. Не знал, что значит «заложить душу в ломбард» не метафорически, а буквально — отдать часть себя в залог, чтобы просто выжить до следующей смены. Чтобы смотреть в глаза следующей Наташе и не видеть в них призрак.

Суфлёр оказался не просто литературным приёмом. Он стал диагнозом. Голосом, который знал, что будет, но не мог предупредить. Шёпотом из будущего, который я услышал, только когда будущее стало прошлым.

Сегодня, в феврале 2026-го, я наконец могу это произнести: стихотворение не «предсказало» пандемию. Оно её пережило до того, как она случилась. И в этом есть чудовищная, необъяснимая логика искусства — оно способно говорить о боли, которая ещё не наступила, словами, которые уже есть.

Финал этой истории пишется прямо сейчас. Три даты под текстом — это не хронология. Это три состояния одного и того же сознания: 2016 — тот, кто ещё не знает. 2025 — тот, кто знает, но не может сказать. 2026 — тот, кто наконец нашёл слова, но потерял того, кому их можно сказать.

Суфлёр больше не шепчет. Он просто смотрит с той стороны текста. И его взгляд говорит: «Ты написал это тогда, чтобы выжить сейчас. Ты знал. Ты просто не понимал, что знаешь».

Мы играем партитуры, написанные до нас. Мы произносим слова, смысл которых поймём только потом. И единственное, что мы можем сделать — это не забывать, какая цена заплачена за каждую строчку, за каждый бемоль, за каждую тишину после последнего слова. За каждый взгляд, погасший на соседней койке. За каждый вдох, который не стал выдохом. За каждую ноту, так и не взятую в этой партитуре, потому что тапёр ослеп, а суфлёр онемел.

И только ветер всё так же путает ноты в ноябрьской партитуре. Вечно.

Потому что иногда текст — это не то, что мы пишем. Это то, что пишет нас. Даже когда мы этого не понимаем. Особенно когда мы этого не понимаем.