Седьмой гость

Пролог
------

КАЖДЫЙ ИЗ НИХ ПРИШЁЛ, ЧТОБЫ НАЙТИ ПОДАРОК.
КАЖДОМУ ИЗ НИХ ПРИДЁТСЯ ОЧЕНЬ ДОРОГО ЗАПЛАТИТЬ.

Кто добровольно отправится в место такого зла? Какие темные соблазны манят обреченных гостей? Какая ужасная участь их ожидает?

Мартин Берден, красавица из маленького городка, научившаяся угождать мужчинам, но недостаточно хорошо, чтобы поддерживать свой нью-йоркский образ жизни.

Эдвард Нокс, добрый человек с дурной привычкой проигрывать чужие деньги на скачках, и его дорогая, чуткая жена Элинор.

Брайан Даттон, безжалостный бизнесмен, ставший свидетелем гибели своего брата подо льдом замерзшего озера.

Гамильтон Темпл, некогда великий фокусник, все еще ищущий истинную магию.

Джулия Хайне, увядающая, одинокая алкоголичка, вечно мечтающая о новой жизни и о том, чтобы снова стать молодой.

А ещё был маленький мальчик, Тэд, который пришёл в дом на спор, но был преследован и стал жертвой чудовищного зла Штауфа.

Сегодня ночью семеро гостей окажутся втянутыми в мрачный адский огонь...

1
Ничто не защищало от холода. Генри Штауф натянул остатки пальто на свои узкие плечи. Ветер хлестал его, пытаясь заставить укрыться. Вот он, замерзает, в захолустном городке где-то посередине между Нью-Йорком и озером Онтарио. Такой холод, а ведь еще даже не зима. Казалось, он все время дрожит.
Он пожалел, что выбросил пистолет. Он был так уверен, что его поймают за ограбление после того, как этот толстый ублюдок-продавец сорвал с него маску.
Он вошёл в пыльный магазинчик как раз на закате, прикрыв лицо ниже глаз платком. Штауф всегда планировал свои ограбления на это время суток. В таком захолустном городке после наступления темноты было легче заблудиться. Магазин выглядел как продуктовый: банки и коробки аккуратно сложены по обе стороны длинного прохода. Но Штауф знал, что в задней комнате этот парень держит подпольный бар, один из полудюжины подобных заведений в этом городе. Подпольный бар означал лёгкие деньги, как думал Штауф.
Несмотря на свой внушительный вес (должно быть, килограммов триста), продавец в бакалейном магазине двигался молниеносно, увидев человека в маске. Продавец пытался что-то достать из-под прилавка, возможно, даже свой пистолет. Но Штауф оказался ещё быстрее, набросившись на продавца, прежде чем тот успел что-либо предпринять. Штауф потребовал денег и выпивки, будучи уверенным, что продавец не посмеет возражать против пистолета Штауфа.
Но Штауф на мгновение отвёл пистолет от кассира, подбирая деньги. И кассир, с дрожащими руками, с двумя маленькими, испуганными глазами, глубоко вписанными в его худое лицо, вскочил вперёд и сорвал маску.
Штауф запаниковал, бросился бежать с горстью купюр в руке, забыв о трех бутылках виски, которые он поставил на прилавок. В панике он выбросил пистолет.
Он уже много раз использовал этот пистолет. Направлял его на людей, заставлял отдавать деньги, украшения, да вообще всё, что хотел. Он выстрелил из него всего лишь раз, и то, можно сказать, случайно: когда ему пришлось помахать пистолетом перед одним наглым работником заправки. Когда пуля пробила плечо работника, улыбка тут же исчезла с его лица.
В магазине он запаниковал, и потому захотел снова использовать пистолет. Когда продавец резко сорвал платок, закрывавший лицо Штауфа, Генри представил себе, что будет дальше. Он приложил бы холодное дуло своего .44-го калибра к носу продавца и нажал бы на курок, всего лишь раз, нежно, как поцелуй. Штауф хотел бы увидеть, как кровь и кости продавца разбрызгиваются по его пухлым щекам. Он хотел услышать крик продавца, оборванный пулей в голову.

Если убьешь кого-нибудь, тебя отправят на пожизненное.
Штауф услышал эти слова, словно тихий голосок где-то в глубине души. Убийство — это совсем не то же самое, что кража. Штауф воровал, потому что это было легко, воровал, потому что ему нужны были деньги, воровал, потому что его никогда не ловили. А если бы и поймали, то тупые деревенские копы задержали бы его максимум за одно-два преступления, строго на короткий срок. Но к убийству он не был готов.
Поэтому он бросил пистолет и убежал, думая, что в следующий раз, когда увидит самодовольное лицо какого-нибудь парня, обязательно нажмет на курок.
Это был не в первый раз, когда он слышал эти голоса. В его голове они звучали шепотом, а иногда и просто навязчивой мыслью. Именно эти тихие голоса поддерживали жизнь Штауфа.
По крайней мере, до этой холодной осенней ночи. Теперь он застрял на окраине какого-то богом забытого городка в двух милях от дома. Он был ни на что не годен, если не пользовался парой бокалов горючей жидкости и не чувствовал тепло, которое давал ему алкоголь, в животе и в крови. И он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Он шел, пока мог идти. Потом упал и проспал весь день.
Каким-то чудом Штауфу удалось подняться на ноги. Он взглянул на чистое, холодное ночное небо. Звезды сияли так ярко, что ему пришлось отвести взгляд. Он заснул на участке, заросшем сорняками и полумертвыми деревьями, который местные жители называли парком. Как, черт возьми, называлось это место? Он не мог вспомнить. Сейчас он почти ни о чем не мог думать, кроме того, как ветер вымораживал его изнутри, и как приятно было бы держать в руке пистолет.
У Штауфа не было оружия и поэтому не мог никого ограбить... Возможно, у него ещё оставались силы в кулаках, чтобы неплохо справиться, если бы он подкрался к кому-нибудь сзади. И если бы он смог унять дрожь.
Штауф засунул руки в карманы пальто. Его костяшки пальцев правой руки на что-то наткнулись.
Должно быть, он что-то положил в карман перед сном. Штауф попытался вытащить это дрожащими пальцами, думая, что это забытая бутылка или остатки бутерброда. Он что-то украл из продуктового магазина, но не мог вспомнить, было ли это несколько часов или дней назад. Но вещь в кармане была твердой и холодной на ощупь, больше похожей на дерево, чем на стекло.
Наконец он схватил его рукой, вызватил и поднёс к свету звёзд.
Это был молоток.
Теперь он вспомнил. Примерно в полдень он проходил мимо строящегося здания. Строители обедали в дальней части постройки. На секунду ему пришла в голову мысль попросить еды. Но полицейским это не понравилось бы. Они уже однажды отвезли Штауфа в участок, хорошенько избив его, когда он попросил у женщины десять центов. В этой деревне никто не попрошайничал. Штауф не думал, что переживет еще одно такое к себе отношение.
Но, строители обедали в укромном месте, оставив свои инструменты. Возможно, Штауф не умел попрошайничать, но воровать он умел.
Тогда он увидел молоток — небольшой, удобно умещающийся в руке. Голоса велели ему взять его. Голоса сожалели, что он выбросил пистолет. Они хотели, чтобы у него было хоть какое-то оружие.
Было приятно держать что-то в руке.
Штауф услышал женский голос. На этот раз вне своей головы. Она пела: «Собираем снопы, собираем снопы, мы будем радоваться небу...»
Женщина шла по парку, вероятно, возвращаясь с репетиции хора из церкви неподалеку. Решила немного прогуляться в такой прекрасный, ясный вечер. Штауф сошел с тропинки, спрятавшись за деревьями. Он взмахнул молотком. Это придало ему сил. Голос женщины становился все громче. Люди часто надевали свои лучшие вещи, когда шли в церковь, особенно женщины, демонстрируя верующим свои украшения.
«Собираем снопы…».
Она пройдет прямо перед ним.
Он будет ждать, пока голоса не скажут ему, когда надо будет действовать.
«Собираем снопы», — продолжала она, напевая все громче, словно это должно было защитить ее. Ее голос был сильным, словно она привыкла петь, но на высоких нотах он немного дрожал, как будто их было трудно воспроизвести в холодном ночном воздухе.
Молоток приятно ощущался в руке Штауфа. Было приятно держать в руках что-то прочное, словно пистолет. Штауф улыбнулся при этой мысли. Никакая песня сегодня никого не защитит.
Она появилась перед ним — невысокая женщина в длинном черном пальто, с сумочкой, плотно прижатой к себе. Ее туфли на жесткой подошве стучали по бетонной дорожке, отбивая ритм ее песни.
«Мы будем радоваться…»
Сейчас!
Голоса вытолкнули его вперед, из тени деревьев, молоток поднялся над головой. Он бросился к женщине, его уставшие ноги еле-еле передвигались. Уши были наполнены звуками его собственного сердца и дыхания, из-за чего песня женщины казалась очень далекой.
Она повернулась и уставилась на него широко раскрытыми глазами.
Он поднял молот еще выше, готовый сразить ее.
Но женщина не выглядела испуганной.
«Ох, — прошептала она, — бедняга».
Она пожалела его. Он дрожал, едва мог идти, в изношенном пальто и штанах. Ей было его жаль.
Она смотрела на него сверху вниз.
Она протянула руку, словно хотела что-то дать ему. «Дай бедному Штауфу хоть что-нибудь, крошку-другую; он сам о себе позаботиться не может. Дай ему хоть что-нибудь, прежде чем снова его избить». Казалось, она пыталась улыбнуться. Все улыбались, глядя на Штауфа.
Штауф почувствовал, как внутри него закипает ярость.
Никто больше никогда не будет смотреть на него свысока.
Вся его ярость была в его молоте. Его рука была молнией, молот — громом.
Он ударил её по голове. Он почувствовал, как раздробил ей череп, когда молоток вонзился во что-то мягкое под ним.
Она застонала от боли.
«Мало!» — крикнул он в ответ. Он должен был наказать её, наказать всех их за то, что они смотрели на него свысока, смеялись над ним, били его, выгоняли, словно вчерашний мусор. Он поднял молоток над головой и ударил её снова. И ещё раз.
Ему не нужна была её жалость. Он хотел услышать её крик.
Она упала на тропинку. Упала там и лежала неподвижно. Он постоял немного, наблюдая, как ее кровь растекается по дорожке, образуя темную лужу, которая вытекала из ее головы расширяющимся ореолом.
Затем он схватил её сумочку и убежал.

2
За улыбками не было никакой доброты. Слова были вежливыми, а выражения лиц приятными, но Эдвард Нокс не мог смотреть им в глаза. Если он и не мог понять это по их крупному телосложению, по дешёвым готовым костюмам, которые ничуть не скрывали их мускулистые фигуры, то пустота в их взглядах выдавала их. Это были люди Уайти Честера. Они пришли выполнить свою работу. И ничто, что мог сказать Эдвард Нокс, не могло этого изменить.
Они ждали его на кухне, когда он вернулся с работы. Своими размерами и нетерпеливым поведением они доминировали на компактной кухне небольшого и аккуратного дома Нокса. Небольшой и аккуратный, как раз подходящего размера для Нокса и его жены, с ярко-белой кухней, едва вмещающей раковину, плиту и холодильник, и небольшим уголком для завтрака. Почему-то эти грубые мужчины в темных костюмах казались слишком крупными, чтобы поместиться в таком уютном пространстве.
Вжодная дверь была открыта. Нокс предположил, что замок взломали. Почему-то осмотр повреждений, пока эти двое мужчин были здесь, показался ему неуместным.
По крайней мере, его жены нигде не было. Наверное, ему стоит поблагодарить Господа за такие мелочи. Что бы эти двое ни задумали, он хотя бы сможет защитить свою любимую Элинор.
Мужчины велели Ноксу сесть, и он решил, что лучше не спорить. Затем они вежливо и слишком уж напористо начали описывать, что произойдет, если он не заплатит. А если заплатит? Но он не сможет найти такие деньги. Если бы он смог заставить этих мужчин понять!
Он слышал отчаяние в собственном голосе, когда пытался вразумить их. «Но как я смогу вам заплатить, если вы сломаете мне руку?»
Чуть более крупный из двух мужчин, представившийся Бертом, ухмыльнулся в ответ на его возражение. «Рад, что вы спросили, мистер Нокс». Он взглянул на своего коллегу, который почти не говорил.
«Видите ли, — продолжил Берт, — мистер Честер хочет, чтобы вы поняли суть нашего бизнеса. Сломанная рука может обернуться неприятностями для всех…»
Он сделал паузу, и его молчаливый друг печально кивнул.
«Но это скорей всего необходимо», — продолжил Берт. Друг кивнул еще более энергично. «Такая потеря, какой бы неприятной она ни была, послужит хорошим сигналом для наших других клиентов. Возможно, вы не сможете заплатить, но другие смогут».
«Да», — согласился его друг. Ноксу не понравился тот энтузиазм, который он услышал в этом единственном слове.
Берт легонько хлопнул Нокса по плечу, словно они были старыми приятелями. «Эй, вы найдете способ заплатить». Теперь настала очередь Берта кивнуть своему молчаливому другу. «Если нет, мы сломаем тебе еще одну руку. А потом и обе ноги».
Улыбка его друга становилась шире с каждым сказанным словом. Нокс почти ожидал, что этот здоровяк начнет хохотать.
В сравнении с этим, улыбка Берта была воплощением сдержанности. «А когда мы с тобой закончим, займемся твоей женой».
«Всего несколько часов», — услышал Нокс собственный голос.
Берт медленно покачал головой. «Мистер Нокс, вы хороший старик, но мы потеряли слишком много времени из-за вас». Его голос стал усталым, словно он повторял эти слова слишком часто. «Мы отстаём от графика выполнения других обязательств».
Какие ещё обязанности? Нокс задался вопросом, сколько рук они ломают в среднем за день.
«Нам нужна причина», — добавил молчаливый друг, его рука была в сантиметре от того, чтобы схватить Нокса за запястье. «Или мы сделаем это прямо сейчас».
Причина? Нокс почувствовал, как внутри него нарастает паника. Он не мог понять, зачем он здесь, или почему эти люди собираются сломать ему руки. Какова вообще причина всего этого?
Он отвёл руки назад, прижав их к пиджаку.
Он нащупал конверт в кармане.
«О, да». Он быстро вырвал приглашение. «Вот откуда возьмутся деньги. Через несколько часов».
Он открыл конверт и протянул Берту заказное письмо, которое получил в офисе ранее в этот же день.
«Может, мы просто сломаем палец?» — с надеждой сказал молчаливый друг. — «Со сломанным пальцем можно делать почти всё».
Но Берт взял письмо от Нокса и открыл его. Казалось, он прочитал его целиком одним взглядом.
Берт присвистнул. «Самый богатый человек в городе, да?»
Теперь настала очередь Нокса кивнуть, его голова так быстро двигалась вверх и вниз, что грозила вызвать у него головокружение. «Да, старина мистер Штауф. Теперь, когда его магазин игрушек закрыт, он не имеет никакого отношения к своим деньгам. И, как видите, он очень хорошо ко мне относится».
Берт нахмурился. Другой оглянулся на Берта, словно ожидая какого-то знака, что пора что-нибудь сломать.
«Я не просто прислушиваюсь к его мнению!» — быстро добавил Нокс. «Мистер Штауф очень заинтересован моими планами. Очень заинтересован — и очень богат».
Хмурое выражение лица Берта усилилось, словно ему было больно принимать такое решение. «Ну, может быть, мистер Честер все-таки даст вам немного времени».
«Нам очень не нравятся недовольные клиенты», — добавил другой, продолжая смотреть на руки Нокса.
Нокс продолжал кивать. Возможно, Штауф одолжит ему деньги. Если нет, он слышал, что дом полон антиквариата. Может быть, ему удастся взять взаймы пару таких вещей.
Он предложил проводить этих двоих до двери.
«Нет, спасибо, — ответил Берт. — Мы знаем где выход».
«Увидимся, мистер Нокс, — добавил его друг. — Сразу после вечеринки».
С этими словами они ушли. Нокс крепко сжал приглашение и короткую личную записку, которая его сопровождала, словно это было единственное в мире, что могло сохранить ему здоровье и целостность... что, собственно, и было правдой.
Он все еще сидел за кухонным столом, когда полчаса спустя появилась его жена, рассказав о том, что получила сообщение от своего дяди Фила с просьбой встретиться с ней в аптеке в центре города. Нокс всегда уговаривал Элинор быть добрее к дяде Филу. Он был ее единственным родственником, у которого были деньги.
Однако ее дядя никогда не отправлял подобных сообщений. Его не было в аптеке, и когда Элинор позвонила ему домой, повар сказал, что его нет в городе.
Нокс догадался, что этот небольшой обман был подарком от Берта и его друга, чтобы убрать Элинор с дороги. Он был рад, что они хотя бы избавили её от этой неприятности.
Но он не мог позволить жене увидеть, как он расстроен. Она очень на него рассчитывала. Он опустил взгляд на приглашение, все еще лежащее у него в руках.
«Дорогая», — начал он, поднимая на нее взгляд и одаривая ее своей самой лучшей улыбкой. — «Сегодня произошло кое-что, что, как мне кажется, может принести большую пользу».
Он вручил ей приглашение.
Она вскрикнула, когда дотронулась до конверта, и уронила его на пол, словно тот обжег ей руку.
Нокс вскочил со стула и бросился к ней.
«Дорогая?» — спросил он. Она должна была быть довольна, возможно, даже вне себя от радости, но он никак не ожидал такой реакции.
«О, Эдвард. Я не знаю». Она уставилась на конверт, скрестив руки на груди, словно пытаясь согреться. «Там было что-то… Откуда это, и кто прикасался к бумаге?» Она замолчала, словно ее чувства лишили ее слов.
Нокс обнял её. Она начала плакать. Элинор была очень чувствительной женщиной. Этот день, с этим ложным поручением, должно быть, был для неё очень тяжёлым. Это был один из её «приступов», как она их называла. Они всегда вызывали у неё сильные эмоции. Нокс никак не мог их понять.
Он посмотрел на белый конверт, ярко выделяющийся на тускло-коричневом линолеуме кухонного пола. Это была всего лишь вечеринка. Что почувствовала его жена, прикоснувшись к конверту?
Эдвард Нокс вздохнул. Это был очень тяжелый день.

3
Штауф, полубегом, полуспотыкаясь, брел по парку. Он понятия не имел, куда идти, знал только, что ему нужно бежать. Земля засасывала подошвы его ботинок. Когда-то сухая земля превратилась в грязь. Он остановился и посмотрел туда, куда его привели ноги. Он забрел в болотистую местность рядом с озером, которое тянулось вдоль окраины деревни.
Холодный воздух словно лед проникал в легкие. Он все еще не мог насытиться им, дыша прерывистым дыханием. Теперь, когда он остановился, он подумал, что никогда не сможет двинуться с места. Он посмотрел на свои руки. В одной он держал сумочку, в другой — окровавленный молоток.
Он снова посмотрел на озеро. Возможно, голоса привели его сюда. Вода в этом уголке озера застоялась, заросла водорослями и опавшими листьями. Никому и в голову не пришло бы искать здесь молоток.
Его тело покачнулось, когда он замахнулся молотком, словно бросить окровавленный инструмент было слишком тяжело для него. Тем не менее, он выкинул молоток, пошатнувшись, но каким-то образом сумел удержаться на ногах. Инструмент с приятным всплеском исчез под неподвижной водой.
Штауф открыл сумочку. Внутри было немногое: салфетки, расческа, маленькое зеркальце и кошелек. Все последовали за молотком в озеро. Он оставил лишь небольшой кошелек, такой, который скреплялся металлической застежкой. Он расстегнул застежку и вытащил содержимое — шесть аккуратно сложенных однодолларовых купюр.
Это было совсем не то, на что он рассчитывал. На женщине было красивое пальто. Была сделана аккуратная прическа, а туфли выглядели как новые. Этого едва хватало на одну-две ночи выпивки. Неужели он кого-то убил из-за каких-то шести басов?
Штауф сделал ещё один глубокий вдох. Наконец-то в лёгких стало достаточно воздуха. Он убил человека, а ночь всё ещё была холодной и тихой. Ни криков, ни воплей, ни сирен, ни собак. Казалось, никому не было дела до того, где Штауф и что он сделал. Возможно, убийство ничего не изменило.
Он убил человека, и это нисколько его не огорчало.
На этот раз голоса не предостерегли его. Было ли у него оружие, молоток или только голые руки, может быть, ему было суждено убивать. Может быть, голоса просто хотели, чтобы он подождал, пока не будет готов. Может быть, теперь они говорили ему, что он вне закона.
«А может быть», подумал Штауф, «мне просто нужно выпить.»
Штауф засунул деньги в карман пальто. Обещание пары стаканов крепкой выпивки заставило его сдвинуться с места. Он повернул налево и пошел вдоль берега озера, пока не вышел на улицу. Он снова повернул налево, обратно в сторону города, надеясь, что до ближайшего подпольного бара не слишком далеко.
Он засунул руку в карман, чтобы пощупать хрустящие однодолларовые купюры. Ему нравилось ощущение денег, и он хотел, чтобы их было гораздо больше. Просто прикосновение к этим купюрам поднимало ему настроение.
Это было так легко и просто там, в парке. И было так приятно раздавить ей череп.
«Эй!» — крикнул голос, человеческий голос, почти у него в ухе. — «Ты!»
Штауф отскочил от дороги и с невероятной скоростью, о которой даже не подозревал, повернулся в сторону источника шума. Он был настолько поглощен своими действиями, что даже не услышал, как рядом с ним остановилась полицейская машина.
Полицейский, находившийся в фургоне, направил пистолет прямо на голову Штауфа.
«Ты же не попытаешься убежать, правда?» — сказал полицейский, взмахнув револьвером.
Штауф покачал головой, пытаясь снова отдышаться. Окрик полицейского чуть не остановил его сердце.
Не убирая пистолет со Штауфа, полицейский вышел из машины и открыл заднюю дверь. Полицейский жестом пригласил Штауфа войти внутрь.
«Ты Генри Штауф», — сказал полицейский, утверждая это, а не спрашивая. «Пара парней описали тебя с прошлого раза, когда ты был в участке. Нам нравится знать о каждом незнакомце, проезжающего через деревню». Полицейский улыбнулся. «Мы следим за тем, чтобы они не злоупотребляли гостеприимством».
Штауф сел в машину. У него все еще болели ребра после того, как несколько дней назад полицейские избили его за попрошайничество. Он не хотел даже думать о том, что они могли бы с ним сделать за убийство.
Полицейский захлопнул за ним дверь и снова сел за руль. Они молча поехали обратно в деревню.
Голова Штауфа тоже молчала. В последнее время голоса стали доноситься до него чаще, чем когда-либо, иногда два-три раза в день. Где же они теперь, когда он в них нуждается?
Улицы были темны и пустынны, когда они промчались к полицейскому участку. Они проезжали мимо рядов ухоженных домов, все свежеокрашенные и с аккуратно подстриженными газонами, и ни в одном из них не было света в окне. Большинство людей держались особняком и рано ложились спать в таком месте. Идеальная деревенька — сейчас Генри Штауф хотел бы оказаться где угодно, только не здесь.
Каким-то образом Штауф обнаружил, что улыбается.
«Посмотрим, как ты будешь счастлив после пары дней в тюрьме», — сказал Хенретти, поднимая Штауфа на ноги. «Пошли отсюда. У меня важные дела».
Ему выделили камеру в дальнем конце коридора, подальше от места, где его допрашивали раньше. Засыпая, он слышал слабый стук и изредка раздававшиеся крики.
Он попытался удобно устроиться на деревянной доске, которая служила кроватью. Дело, происходящее внизу, не имело к нему никакого отношения. Теперь он знал, что ему суждено большее.
В ту ночь, во сне, далекие крики превратились в голоса, и эти голоса пели ему в камере.

4
Брайан Даттон очнулся на краю кровати, уже сидя, словно собираясь убежать. Сколько бы раз ему ни снился этот сон, легче от него не становилось. Он всегда просыпался с одышкой, сердце колотилось так, будто он только что пробежал милю. Постельное белье было спутанным и насквозь пропитанным потом. Забавно, как сильно он мог потеть, когда во сне было так холодно.
Сон все еще не оставлял его. Он видел лицо, прижатое ко льду, лицо своего брата. И в этом выражении, в этой печальной покорности на губах и глазах, Брайан видел несомненный смысл в том, что жизнь его брата Кевина окончена.
Брайан отбросил одеяло и встал с кровати. Ему нужно было немного походить, может быть, попить воды, вернее, дать образу Кевина шанс вырваться из головы.
Как будто Кевин когда-нибудь его бросит.
Брайан никогда не мог сравниться с Кевином. Его старший брат был лучшим игроком в бейсбол и лучшим учеником. Девушки тянулись к нему, товарищи смеялись над его шутками, собаки хотели стать его друзьями на всю жизнь. Он был любимцем родителей, на год старше и на шаг лучше своего брата. Такова была реалия жизни, и Брайану приходилось с этим мириться.
По крайней мере, так было до того ужасного дня. Для братьев Даттон все началось как обычно. Брайану было сложно держаться на коньках, но коньки Кевина действовали как продолжение его ног. Как только он разгонялся, он мог мчаться по ветру.
Брайан изо всех сил старался удержаться на ногах, держась ближе к краю пруда, надеясь, что снежный сугроб смягчит его очкркдное падение. Кевин же стремительно приближался к центру пруда, выписывая огромные круги и восьмерки.
Может быть, им не стоило кататься на коньках в тот день. Хотя был еще январь, второй день подряд стояла необычно теплая погода. Одна из тех зимних оттепелей, которые бывают в северной части штата, дразнящий кусочек весны перед тем, как снова погрузиться в зимние недели.
Но в такой день нужно было выйти на улицу, нужно было двигаться. Снег был глубоким и покрытым коркой, поэтому братьям оставалось только кататься на коньках.
Кевин и Брайан встали рано и отправились к озеру на окраине еще до того, как большинство их друзей успели позавтракать. В то утро они были единственными на озере. Солнце, поднимающееся над холмами, окрасило небо в цвет крови.
«Пошли, Брайан!» — крикнул Кевин, уже находясь в нескольких десятках метров от него.
«Иду!» — крикнул Брайан в ответ, хотя ему совсем не хотелось покидать относительную безопасность берега. Он жалел, что ему не хватает уверенности, чтобы промчаться по льду. Он жалел, что не мог превзойти своего брата в чем-нибудь.
И тут Кевин закричал. Брайан услышал, как треснул лед под его коньками. Оттепель истончила лед. Он больше не смог выдержать вес Кевина.
Кевин просил о помощи, размахивая руками, когда лед разверзся, и он погрузился в воду. Он схватился за ближайший край льда, но тот рассыпался у него в руках.
Брайан изо всех сил мчался к брату на коньках. Но этого было недостаточно. И как он мог надеяться подобраться ближе, чтобы хоть чем-то помочь брату, не рискуя самому провалиться под лед? Если бы он тоже упал, это бы никому из них не помогло.
«Брайан!» — крикнул Кевин. «Сделай что-нибудь… я не могу… холодно…»
Но Брайан резко остановился, в его голове появилась одна-единственная мысль.
Если бы Кевин был мертв, он никогда бы не смог стать лучше Брайана.
Брайан встряхнулся. У него не было времени на подобные глупости. Он снова посмотрел на берег. Может, он сможет найти ветку дерева или что-нибудь подобное и таким образом дотянуться до брата, вытащив его из воды на более толстый лед.
Но Брайан больше не слышал криков Кевина. Он снова повернулся к озеру и как раз вовремя увидел, как открытая ладонь брата опустилась под воду.
Затем Брайан подъехал к брату, двигаясь быстрее, чем когда-либо мог себе представить. Он окликнул Кевина по имени, но ответа не получил. Он остановился в нескольких футах от края трещины. Там, зажатая между двумя ледяными плитами, лежала коричневая куртка его брата. А чуть ниже, прижатая к куску полупрозрачного льда, из-под воды, смотрело лицо брата.
Кевин был мертв. Но Кевин все еще был с ним. Он возвращался, чтобы преследовать Брайана во снах.
Возможно, думал Брайан сотню, а может, и тысячу раз, если бы он не остановился, он смог бы спасти своего брата. Но он понимал и другое, что та самая остановка не только спасла ему жизнь, но и придала его жизни совершенно новое направление.
Его родители никак не могли забыть случившееся — и не давали забыть об этом и Брайану. «Если бы только Кевин был жив», — говорили они. Но теперь Брайан попал в хорошую команду, встречался с девушками, заработал деньги на колледж. Когда надежда семьи рухнула, всем пришлось уделять Брайану большее внимание.
Со временем Брайан понял, что брат преподал ему ценный урок. Иногда в жизни нужно быть безжалостным. Нужно заботиться только о себе. Иногда он думал: «Другие никогда не добьются большего, чем я, если их не станет».
Нельзя сказать, что он был убийцей. Но в деловом мире существовал не один способ уничтожить своего противника. Ему удалось создать аккуратную, гибкую производственную базу, продавая продукцию дешевле конкурентов. Возможно, его товары были не так хороши, как у других брендов, но если бы он продавал их дешевле, другие бренды в конце концов исчезли бы.
Что бы ни случилось, Брайан научился выживать. Когда-то Кевин был фаворитом, но теперь, когда Кевина нет, Брайан стал счастливчиком.
По крайней мере, так он себя убеждал. Но его успех в бизнесе был слишком незначительным и слишком медленным; одна маленькая фабрика в одной маленькой деревне. Половина его крупных сделок сорвалась; остальные почти ничего не изменили. Он работал и работал, и едва сводил концы с концами.
Единственным по -настоящему успешным человеком в их городе был Генри Штауф. Всем нужны были его игрушки. Казалось, их спросу не было предела.
А потом, в один прекрасный день, Штауф просто перестал их производить.
Этот человек просто сошёл с ума! Если Штауфу надоело производить продукцию, ему следовало бы передать дело кому-нибудь другому, например, Брайану Даттону. Он мог бы перенести конвейерное производство игрушек Штауфа на производство других товаров. Игрушки, возможно, не были бы такими персонализированными, но Брайан мог бы открыть новые фабрики, чтобы удовлетворить спрос.
Вот о чём ему следовало бы мечтать, а не о своём давно умершем брате. Если бы только он оставил его в покое!
Иногда Брайан Даттон задавался вопросом, не ждёт ли его брат, когда Брайан присоединится к нему, не пришло ли время и Брайану умереть. Но даже в этом случае Кевин умер гораздо более эффектно, чем это могло бы произойти с Брайаном.
Хватит уже о его брате! Брайан вошел в другую комнату и посмотрел на разложенное на обеденном столе письмо. Штауф не стал бы присылать ему приглашение без веской причины.
Брайан выжил. Брайану повезло. Штауф был богатым человеком. Штауфу нужно было что-то сделать со всеми этими деньгами.
Брайан уже однажды заменил Кевина. Может быть, теперь он сможет заменить Штауфа.

5
Неделю спустя Штауфа выпустили из тюрьмы.
Судебный процесс над ним был коротким и простым. Штауф признал себя виновным и сказал, что осознал свои ошибки. Именно это ему велели голоса. Это было быстро, просто и, похоже, очень обрадовало судью.
Судья, пожилой мужчина, с трудом расслышав показания, приказал бакалейщику получить шесть долларов, которые были у Штауфа при себе. «Возмещение за украденный товар», — так назвал это судья. Его Честь приговорил Штауфа к неделе тюремного заключения, за вычетом уже отбытого срока, и завершил приговор резким ударом молотка. Старик, посмотрев поверх своих толстых очков, сказал Штауфу, что после окончания срока заключения у него есть два варианта: найти другую работу или уехать из деревни. Судья сказал, что понимает, что времена тяжелые, но если Штауф попытается сделать что-нибудь еще, времена станут еще тяжелее.
Штауф кивнул, глядя в пол. Он взглянул на свои потертые ботинки, на мятые брюки, которые так свободно висели на его худой фигуре. Важно было быть смиренным. Голоса очень четко это подчеркивали. Он должен быть образцовым заключенным и провести в тюрьме как можно меньше времени. Он должен выйти, чтобы начать новую жизнь.
Штауф задавался вопросом, в чем же будет заключаться новая жизнь. Впрочем, это не имело значения. Он так долго был один, что эти голоса стали для него настоящим утешением. Он сделал бы все, чтобы они были рядом.
Так он и сидел в тюрьме. Бывали места и похуже, где можно было провести холодные осенние ночи. И ему даже не нужно было беспокоиться о деле с женщиной из хора. До суда дело так и не дошло. После двух дней допросов другой бродяга повесился в своей камере. По крайней мере, так заявила полиция. Дело закрыто.
Затем неделя подошла к концу, и Штауфа выпустили.
После суда голоса затихли, подарив ему четыре дня одиночества за решеткой. Пару раз, сидя в одиночестве в своей камере, он задавался вопросом, слышал ли он их вообще. Но нет, он был уверен, что они вернутся, когда он в них будет нуждаться.
Теперь же — теперь, когда он видел солнце, а не стены камеры, — он ожидал услышать голоса в любой момент. Но единственные звуки доносились извне, из повседневных мест: пение птиц, лай собак и шум машин. На удивление было тепло, стояла бабье лето, и Штауфу захотелось прогуляться.
Спустя некоторое время он понял, что шагает целенаправленно. Он повернул направо, прошел квартал, а затем повернул налево. Может быть, подумал он, голоса все-таки подсказывали ему, что делать. Его ноги вели его куда-то.
Он свернул и оказался перед строительной площадкой, тем самым местом, где взял молоток. Было утро, рабочие ползали по зданию, стучали молотками, кричали и всячески шумели.
Он пришел за еще одним молотком?
Почему-то это показалось неправильным. Каменщик испепеляющим взглядом посмотрел на Штауфа, словно тот здесь был чужим. Штауф неторопливо удалился от подозрительного рабочего, спокойно пройдя по дорожке, которая тянулась вдоль строительной площадки.
Он размышлял, стоит ли ему уйти и вернуться, как раньше, когда рабочие будут заняты обедом. Если повезет, он сможет выбрать себе инструмент. Но он знал только одно: ноги не хотели останавливаться. Он должен был продолжать идти.
Что-то сияло на тропинке перед ним, переливаясь на солнце, словно драгоценный камень. Вот почему он здесь. Штауф понял это в тот же миг, как заметил зто.
Он небрежно огляделся. В данный момент в этой части здания рабочих не было видно, но Штауф не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Как бы ему ни хотелось поторопиться, Штауф не спешил.
Наконец он остановился, его ноги почти коснулись добычи. Там, в траве рядом с дорожкой, лежал нож, металлическое лезвие которого блестело на солнце.
Нож. Намного чище молотка, намного тише пистолета . Штауфа привели сюда именно для этого. Голоса знали.
Он опустился на колени и поднял его. Рукоятка удобно лежала в его руке, словно была создана специально для него. Лезвие было коротким, но очень острым. Оно выглядело как очень эффективный инструмент.
Он встал, и его ноги снова двинулись с места.
Казалось неизбежным, что его шаги приведут его обратно в парк. Куда же еще идти?
Он подошёл к тому месту в парке, где встретил женщину, поющую песню, и ударил её молотком. Он помнил всё так, словно это произошло всего мгновение назад: выражение её лица, взмах его руки, ощущение металла, погружающегося в ее голову. И всё это ради голосов. На мгновение ему захотелось повторить всё это снова.
Найти точное место было довольно легко. На тротуаре все еще оставалось фиолетовое пятно там, где голова женщины ударилась об асфальт. Он помнил, как смотрел на ее неподвижную фигуру, как кровь обрамляла ее голову, словно темный нимб.
Штауф поднял взгляд к голубому небу и прислушался к звукам парка, которые были еще громче, чем прежде. Казалось, все птицы, собаки и дети поднимали такой шум, какой только могли, словно все эти звуки могли продлить лето еще на один день.
Маловероятно. Дети никогда не получали того, чего хотели. Штауф уж точно не получал. Всё, что он помнил, это как отец бил его, потому что маленький Генри не выполнял свои обязанности по дому, или слишком громко разговаривал, или находился в комнате, когда отец бил мать. Практически любая причина — или вообще отсутствие причины — сопровождалась резкой пощёчиной по голове, а затем второй пощёчиной, в другую сторону, пока голова Генри не начинала кружиться и болеть, что он едва мог стоять.
Но Штауф больше не хотел думать о маленьком Генри, ни о боли от побоев, ни о том, как ему было страшно, ни о том, что маленький Генри хотел сделать со своим отцом. Он больше не был маленьким Генри. Он так сильно сжал нож, что у него разболелась ладонь. У маленького Генри не было ни ножа, ни молотка. У маленького Генри не было голосов.
Но где же были голоса? Его ноги наконец остановились, но он по-прежнему ничего не слышал. Он дрожал, чувствуя холод, который витал за этим последним теплым днем.
Штауфу вдруг захотелось выпить. В конце концов, прошла уже неделя; он был поражен тем, как его организм мог так долго обходиться без алкоголя. Он знал одно место неподалеку, небольшую питейную забегаловку в переулке, отходящем от главной улицы. Но судья забрал у него шесть долларов. Как же ему выпить, если нет денег?
Он ни о чём не мог думать, кроме ножа. Деревянная рукоятка приятно согревала ладонь. Наконец, это был знак.
Он поднял глаза, и перед ним в воздухе появилось свечение. Оно возникло внезапно, словно кто-то щелкнул выключателем, но свечение было слишком ярким для обычной лампочки. Белое раскаленное пламя больше напоминало миниатюрное солнце. Штауф направился к свету, к ответу, который искал.
В центре этого свечения находилась маленькая фигурка, лишь чуть больше его ладони. Сначала Штауф подумал, что это человек. Но потом он понял, что она лишь похожа на женщину, на маленькую девочку. То, что светилось, оказалось куклой.
Она была вырезана из дерева с большим мастерством и вниманием к деталям, с подвижными суставами в локтях и коленях и тонкими линиями, изображающими пальцы рук и ног. Но самым необычным в этой кукле было ее лицо. Казалось, ее глаза смотрели прямо на Штауфа, возможно, даже сквозь него. Он чувствовал себя так, словно его судят, словно перед ним стоит выбор. Если он не сделает правильный выбор, он может навсегда потерять голоса.
Но это чувство было еще глубже. Он никак не мог отвести взгляд. Штауф знал это лицо.
Возможно, это было лицо его матери, всегда скрывавшееся за слезами. Или жена, которая давно покинула Штауфа, исчезнув однажды ночью, пока он спал, оставив после себя лишь пустую постель. Или женщина, упавшая замертво на этом месте, чья песня навсегда затихла. Штауф пристально смотрел в лицо. И кукла молча смотрела в ответ, отказываясь раскрыть свои секреты.
Каким-то образом лицо куклы не было одновременно и лицом ни одной из его женщин, и было лицом их всех. Казалось, это лицо уже стало частью его самого, как и голоса в его голове.
С этой мыслью свет полетел прочь, мелькнув, словно светлячок, в сторону деревьев. Штауф побежал за ним. Он должен был снова взглянуть в это лицо. Ему нужно было понять.
Свет опустился на землю прямо перед ним и остановился над толстым куском дерева, остатками ветки, упавшей с одного из деревьев. И, глядя на свет, Штауф увидел, что находится внутри ветки.
Там, глубоко внутри, находилась кукла. И кукла звала Генри вытащить её.
Наконец Генри Штауф понял, для чего нужен этот нож.

6
Мартин Берден захлопнула дверь.
Она видела, как почтальон ухмыляется ей. Словно она должна открывать дверь только тогда, когда полностью одета и готова выйти на улицу. Поэтому она открыла дверь в халате; в конце концов, это было элегантное черное шелковое кимоно, гораздо изысканнее, чем невзрачные платья с цветочным принтом, которые носили большинство женщин в деревне. Это кимоно было одной из немногих хороших вещей, которые она сохранила со времен Зигфрида. Да и почему ее это должно волновать?
Она не знала, чего от неё ожидает этот почтальон.
Он не мог оторвать от нее глаз. Даже сквозь толстые очки она видела, как его взгляд скользит по ней: от ее красивых длинных темных волос, которые, хоть и не совсем соответствовали моде, но которые она не могла себе позволить подстричь, до ее миниатюрных парчовых туфелек. Она все еще была в своей лучшей форме; это было еще одно, чего Зигфриду не удалось отнять. И она чертовски хорошо выглядела в черном шелке; он делал ее светлую кожу похожей на слоновую кость и подчеркивал глубокий зеленый цвет ее глаз.
Но лишь когда почтальон подтолкнул ее к планшету и попросил расписаться за заказное письмо, она по-настоящему заинтересовалась этим невзрачным человечком.
Она быстро расписалась в указанной им строчке и выхватила конверт из его черствых рук. В ответ она лишь слегка улыбнулась и тихо сказала «спасибо».
Почтальон просто стоял и смотрел. Она часто производила такое впечатление на мужчин.
И она захлопнула дверь прямо у него перед носом.
Мартина позволила себе едва заметную улыбку. Судя по реакции почтальона, у нее еще есть все необходимое, чтобы чего-то добиться в этом мире.
Как будто она уже чего-то добилась. Мартина Берден, обитательница одной из самых роскошно обставленных комнат в деревне. Одна ее половина хотела рассмеяться, а другая — закричать.
Вместо этого она повернулась к входной двери и выглянула через небольшое матовое стекло глазка, прорезанное в верхней части двери. Почтальон повернулся и медленно удалялся, словно в оцепенении. Идя, он качал головой взад-вперед, возможно, чтобы прояснить свой недалекий разум после увиденного: той вызывающе одетой женщины, о которой он будет рассказывать каждому в деревне.
Что-то внутри Мартины подсказывало ей обратиться к почтальону и дать ему повод для серьезного разговора.
Но этот порыв исчез почти мгновенно, как только пришёл ей в голову. Зачем? Возможно, открывать дверь в два часа дня в подобной одежде не так уж и прилично, как хотелось бы некоторым в деревне. Но зачем вообще одеваться в такой деревне?
Она повернулась и пошла по изношенному ковру, местами настолько изношенному, что сквозь бледно-голубые волокна виднелись половицы, обратно в свою угловую комнату. Мартин Берден снова жила в своей родной деревне. Не то чтобы кто-то здесь хотел ее видеть.
Она вернулась сюда, потому что это было всё, что она знала и имела. Но её мать, не говоря уже о большинстве её старых друзей, даже не хотели с ней разговаривать. Она уехала в Нью-Йорк где стала вести себя высокомерно. Да ещё и с иностранцем! Не имело значения, что Зигфрид был королевской крови. Или, по крайней мере, он так говорил; в большом городе все были гораздо уважительнее, если перед твоим именем стоял титул.
Ну и что, если он ее обманул, а потом бросил? Никаких объяснений не допускалось, и сочувствия ожидать не следовало. Те немногие, кто осмелился поговорить с Мартиной, только и делали, что снова и снова напоминали ей обо всех ее проступках. Они бы оставили ее в покое только в том случае, если бы она признала всю глубину своего греха. Чтобы жить среди этих прекрасных, набожных людей, ей пришлось бы ползать и выпрашивать прощение.
Она бы ответила им теми же словами.
Она посмотрела на конверт, все еще сжатый в руках. Это письмо было первым интересным событием за несколько недель. Она схватила нож для вскрытия писем с верхней полки своего захламленного комода и осторожно надрезала конверт. Внутри было приглашение на вечеринку в особняке Штауфа, которая должна была состояться в эти выходные. А еще внутри был лист бумаги, тонкий пергамент, исписанный витиеватым почерком, — личная записка, только для нее. Личная записка, отправленная заказным письмом? Может быть, кто-то в этом городе все-таки ценит ее компанию.
Еще совсем недавно она каждый вечер ходила на такие шикарные вечеринки, будучи невестой европейского графа, одной из пары, которую приглашали повсюду в нью-йоркском обществе. Мужчины кланялись ей и целовали руку. И каждый молодой кавалер в зале требовал танца. Они танцевали, смеялись и пили до рассвета, ночь за ночью, в непрерывном круговороте, которому не было конца.
Но однажды вечером, вернувшись в отель, она обнаружила, что администрация закрыла ее номер. Причина – неуплата арендной платы, сказали они. Все ее вещи были конфискованы; у нее остались только содержимое сумочки, вечернее платье и тонкая шаль.
Сначала она подумала, что это какое-то недоразумение. Зигфрид всегда обо всем заботился. Наверняка он просто забыл перевести деньги на нужный счет.
Но Зигфрид больше не занимал комнату напротив. Администрация сообщила ей, что он освободил отель, оплатив только свой номер.
Мартина без труда нашла Зигфрида; по-своему, нью-йоркское общество было невероятно узким. Она заметила его возле нового отеля, под руку с другой женщиной.
Он назначил ей свидание, когда она этого потребовала, ради старых добрых времен, как сказал он. А когда они остались наедине, он над ней посмеялся. Кем она себя возомнила? — спросил он. — Всего лишь трофей, который нужно показывать обществу. Мартина была достаточно симпатична, но у нее не было никаких связей. Ему нужен был трофей получше, и его новая женщина, Сьюзен, происходила из одной из самых престижных семей города. В конце концов, все дело было в деньгах.
Мартина была опустошена. Она рассказала персоналу отеля историю, которая была довольно близка к правде, лишь немного приукрашенную слезами. Сочувствующий помощник управляющего сумел достать ей чемодан с ее вещами: всего лишь один чемодан из полдюжины больших чемоданов.
Она была глупой, следуя за графом из страны, о которой даже не слышала. Теперь она сомневалась, что это место вообще существует.
А после того, как Зигфрид покинул её, общество тоже не хотело иметь с ней ничего общего. Мужчины извиняюще улыбались, переводя взгляд в другую сторону, женщины сплетничали за веерами, метрдотели не могли найти ей столик, а швейцары смотрели сквозь неё, как будто её и не было.
Поэтому она привезла свой единственный чемодан в эту деревню, из которой, как ей казалось, она навсегда сбежала.
Конечно, ей пришлось продать кое-какие вещи, чтобы выжить. Но она сохранила и некоторые ценные вещи, вещи из мира, к которому принадлежала, по крайней мере, на несколько недель. У нее осталось достаточно денег, чтобы снова одеться на эту шикарную вечеринку. Особенно на вечеринку в особняке Штауфа. Насколько она слышала, Штауф был самым богатым человеком в деревне.
И она догадывалась, что он болен. Судя по слухам, которые распространялись по деревне, некоторые говорили, что он уже умер. Она рассмеялась вслух. Судя по приглашению в ее руке, эта сплетня оказалась такой же правдивой, как и слухи о ней.
Старые пружины застонали, когда она села на край кровати. Но какое теперь значение имела её обставленная комната? Этот конверт в её руке был приглашением в местное общество. Она долго этого ждала. Она знала, что кто-то оценит её, даже в таком захолустном месте, как это. Она знала, как быть милой — очень милой — с больными стариками. Она покажет им всем, на что способна настоящая женщина.
Отныне Мартин Берден была на первом месте. Она еще была молода. Она была привлекательной женщиной. Она заставит их всех заплатить.
Может быть, ей все-таки нужно было одеться. Наконец-то у нее появился повод для празднования.

7
И вот Штауф взял свой нож и превратил кусок дерева в куклу. В молодости он уже немного вырезал, но у него это никогда не получалось. Ему не хватало терпения, чтобы тренироваться. Теперь же что-то другое направляло его руку. Может быть, это были голоса; может быть, сама кукла. Генри не сомневался в своих новых способностях; ему было достаточно того, что он получил этот дар.
Когда работа была закончена, кукла во всех деталях соответствовала его первоначальному замыслу. На этот раз он старался не смотреть пристально в глаза куклы. Этот взгляд был предназначен для кого-то другого.
Кукла была вырезана, но еще не готова. Штауф вытащил полы рубашки из штанов и оторвал несколько сантиметров ткани, чтобы сделать грубое платье. Его пальто прикроет рвань. Рубашка была не так важна по сравнению с куклой.
Когда кукла была одета, его работа была закончена. Он поднял глаза, впервые за несколько часов осознавая окружающий мир. Солнце уже низко опустилось над озером. Большая часть дня прошла в работе.
У него пересохло во рту, и во рту было ощущение пустоты. Он знал только одно лекарство от этого. Он не пробовал алкоголь больше недели. И с куклой покончено. Ему нужно было это отпраздновать. Если раньше он и думал о том, чтобы выпить, то теперь жил ради этого.
У него не было ничего, кроме куклы, поэтому он взял её. Кукла должна была придать ему сил. Возможно, она даже подскажет, что делать.

В сумерках Штауф нахмурился, глядя на переулок, пытаясь вспомнить точное местоположение подпольного бара. Снаружи не было никаких вывесок. Вход представлял собой одну из полудюжины почти одинаковых дверей, выстроившихся вдоль узкого переулка. Как и в большинстве подобных заведений, о нем можно было узнать только если знаешь нужных людей. Конечно, Генри Штауф знал некоторых из пьяниц в округе.
В более благополучные времена он заходил сюда с парой своих собутыльников. Он бывал здесь два, может быть, три раза. Память у него была плохая в плане таких деталей. Сейчас же он почти ничего не помнит, кроме того, что ему говорили голоса.
Казалось, его ноги вспомнили то, что забыл разум. Он подошел к третьей двери слева. Остальная часть внезапно всплыла в его памяти, когда он резко трижды постучал в дверь и крикнул: «Доставка!»
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы кто-то с другой стороны смог осмотреть его с ног до головы.
Он услышал приглушенные голоса по ту сторону двери. Возможно, они спорили, впускать его или нет. Он знал, что не выглядит богатым человеком. Казалось, прошла целая вечность в ожидании, когда дверь либо распахнется, либо захлопнется у него перед носом.
Генри Штауф вытащил куклу из кармана, обхватил ее обеими руками и всунул между собой и дверным проемом.
Дверь распахнулась. «Входите», — раздался голос изнутри.
Штауф знал, что кукла ему поможет.
Он вошёл. Комната была большая, тусклая и наполнена дымкой, хотя была почти пустая. В заведении не было окон, понял Штауф, некуда было проникать воздуху или свету, чтобы не беспокоить посетителей. И не было лёгкого пути, чтобы что-либо изнутри вышло наружу. И это его тоже устраивало.
Над баром висела вывеска с ярко-желтыми буквами, обведенными красным контуром. «The Come-On Inn». Так и называлось это место. Как и сказал мужчина.
Народу было немного. Всего пара таких же пьяниц, как он. Примерно через полчаса к ним придут рабочие после окончания смены. Затем, через час-два, бар заполняли весельчаки, уступая место ночным полицейским, которые появлялись, как только заканчивали дежурство. Полицейские были одними из самых транжир в округе. Кому какое дело до сухого закона, когда нужен хороший крепкий напиток? А Штауф пил со всеми ними, здесь и в сотне подобных мест.
За барной стойкой стоял полный мужчина средних лет. Его кожа была бледной, словно он никогда не покидал свой бар, а усы придавали его губам постоянно нахмуренное выражение — типичный тип, наслышанный досконально о всевозможных невезениях. Штауф задумался, как он собирается пригласить такого парня выпить.
В данный момент, бармен был занят тем, что хмуро смотрел в другой конец барной стойки на девочку, которой было всего семь или восемь лет.
«Так где же ведро?» — спросил бармен.
«Я не собираюсь мыть пол!» — вызывающе ответила девочка, сжимая в кулаках свой поношенный комбинезон. Она топнула обеими ногами по изношенным деревянным доскам пола, косички покачнулись на щеках, и она яростно покачала головой.
Бармен наклонился над стойкой. «Ты сделаешь то, что я…»
«Все остальные девочки пошли в магазин сладостей!» — быстро добавила девочка, еще раз топнув ногой. «Мне никогда ничего не удается сделать!»
Штауф протянул ей куклу. «Возьми», — сказал он.
Карен впервые посмотрела на отца. «Можно?»
Бармен взглянул на Штауфа, затем снова на свою дочь. «Не вижу причин, почему бы и нет, такая прекрасная куколка».
Карен с восторгом схватила куклу. Штауф улыбнулся, глядя на маленькую девочку с ее новым сокровищем. Он был даже счастливее Карен. В конце концов, он сделал для голосов нечто другое.
Но у Штауфа были и другие потребности. Он облизнул пересохшие губы и снова посмотрел на бармена.
«Можно нам здесь немного поторговаться?»
Бармен усмехнулся. «Мистер, за то, что вы подарили ей эту куклу, я буду угощать вас напитками весь день».
Бармен начал разливать, и Штауф начал пить. Бурбон, запивая пивом. Первый глоток обжег ему горло, но согрел все тело. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо.
«Меня зовут Ханс». Штауф поднял глаза и увидел руку, протянутую к его лицу. За ней стоял бармен. Рот за усами расплылся в улыбке.
Штауф взял руку бармена и пожал её. «Генри».
«Так где ты взял эту куклу?» — спросил Ханс.
Штауф допил бурбон и принялся за пиво. «Сделал. Нашёл кусок дерева подходящего размера для куклы и вырезал её в парке».
Карен смеялась и пела. Он обернулся, чтобы посмотреть на нее, и сделал еще один глоток. Она бегала кругами перед баром, раскачивая куклу взад-вперед, словно нашла себе партнера по танцам на всю жизнь.
Бармен присвистнул. «Я никогда не видел её такой счастливой».
Маленькая Карен крепко прижимала к себе куклу и шептала ей слова, которые не доносились до бара.
Штауф задавался вопросом, отвечает ли ей кукла.
«И ты сам сделал эту куклу?» — спросил Ханс.
«Только я и мой нож, — согласился Штауф. — Это мой дар».
Бармен почесал усы, разглядывая свою дочь и её новую игрушку. Он оглянулся на Штауфа. «Слушай, у меня есть свободная комната, за барной стойкой. И мастерская тоже». Он кивнул девочке. «Её мать умерла. Жизнь маленькой девочки, выросшей в баре, не очень-то похожа на сказку. Сделай ещё пару игрушек для моей дочери. Я предоставлю тебе жильё и питание на неделю».
Генри Штауф кивнул и улыбнулся.
«Мне нужно еще выпить», — заметил он.
Это было только начало.

8
Джулия Хайне опустила глаза на свой бренди. Теперь это было ее единственным утешением. Никому больше не было до нее дела, она была совсем одинокая пенсионерка. «Пенсионерка» — так называли то, что с ней сделали, но Джулия знала это лучше.
В банке к ней относились равнодушно. Ей требовалась пара бокалов бренди, чтобы пережить долгие дни — пара за обедом, может быть, и еще один за кофе. Она действительно не могла без них обойтись. И они почти не влияли на ее работоспособность, по крайней мере, большую часть времени. Вот, например, однажды она не могла сложить числа и расхохоталась. Казалось бы, в банке тоже должны были бы повеселиться!
Но нет, всё, что у них получалось, — это выносить предупреждения и провожать её в кабинет мистера Франка. «Это твой последний шанс», — сказал он с таким долгим хмурым выражением лица, что Джулия пожалела, что не может выпить ещё чего-нибудь прямо сейчас, назло ему!
Однажды её проводили в кабинет Фрэнка и сообщили, что она больше не работает в банке. Её немедленно отправляют на пенсию. Это было лучше и для репутации банка, и для её собственной. В любом случае, до положенного возраста ей оставалось всего несколько лет.
Положенный возраст? Такая женщина, как она, становилась ненужной. Банкиры смогли легко её уволить и заменить кем-то помоложе. В тот момент, когда ты вступаешь в средний возраст и теряешь свою привлекательность… бац! Ты исчезаешь. Прямо как Джулия Хайне.
Она сделала еще один глоток бренди. Это ее значительно успокоило. Женщине просто нужно было что-то, чтобы пережить это. Особенно женщине, которая была совсем одна, как Джулия.
По крайней мере, так она думала все эти месяцы, до сегодняшнего дня. Это элегантное приглашение. Она была так удивлена, что даже смогла проигнорировать грубость почтальона. «Опять», — пробормотал он, когда она расписывалась за конверт. Что бы это ни значило? Как смеет этот тощий почтальон в толстых очках критиковать ее личную почту? Или он критиковал ее?
Она была взволнована, просто держа конверт в руке. Даже качество бумаги говорило о деньгах. Работая в банке, научишься замечать такие вещи.
Но она никак не ожидала найти внутри чудесный приз: приглашение, личное приглашение от Генри Штауфа.
Она вспомнила, как впервые узнала о Штауфе, в те долгие послеполуденные часы, которые проводила в гостинице «Come-On Inn».
В тот день все были так взволнованы, обсуждая куклу, которую Штауф сделал для дочери владельца. Карен, так ее звали — дочь, а не куклу. Джулия до сих пор помнила такие детали, что бы ни говорили в банке.
Джулия вспомнила, как прикасалась к кукле Карен. Она была удивительной на вид: меньше фута в длину, но при этом настолько детальной, что казалась почти живой. Но Джулия поняла, насколько она особенная, только когда взяла ее в руки. Кукла выглядела сделанной из дерева, но дерево было теплым, словно его вырезали не из мертвой ветки, а из живого дерева, и оно каким-то образом оставалось живым. Кукла была чудом. Джулия не могла не заинтересоваться человеком, который смог создать такую вещь.
Но почему именно она, из всех людей, получила приглашение на ужин от такого богатого человека? Ну, она всегда обращала внимание на Штауфа, когда он приходил положить деньги на счет. Даже со всеми своими деньгами он казался очень бережливым человеком: никогда не покупал новую одежду, не стригся месяцами, иногда не брился неделю и больше. Он приходил и уходил быстро, словно жалел время, проведенное в банке. У него не было времени ни на что, кроме своих игрушек.
Но она всегда подозревала, что в мистере Штауфе есть что-то более глубокое. Джулия никогда не стала бы недооценивать других так, как другие недооценивали её. Наверняка он видел её в банке, посчитал достаточно особенной, чтобы пригласить на особый вечер. Такое приглашение было сродни обретению совершенно новой жизни.
Она могла бы поговорить с кем-нибудь вроде Штауфа, богатым пожилым мужчиной, тем, кто по-настоящему ценил зрелых женщин. Она задавалась вопросом, попросит ли он ее называть его Генри.
Совершенно новая жизнь. Ей следовало бы проводить свою прежнюю жизнь с размахом. Бренди был таким согревающим, таким успокаивающим. Еще пара бокалов не повредит.
Пока бренди лился по горлу, она думала о Карен. Бедная девочка умерла несколько месяцев назад после внезапной, тяжелой болезни. И некоторые жители города утверждали, что это как-то связано с куклой.
Джулия Хайне считала это вероятным, но не совсем в том смысле, в каком это подразумевали остальные. Бедная маленькая Карен была слишком мала для того великого дара, который ей преподнесли. Она просто не была достаточно сильна, чтобы принять животворящую энергию куклы.
Однако Джулия была другой. В ней была сила, которая пришла от слишком многих лет жизни. Она жаждала снова прикоснуться к этой энергии. Она примет эту жизнь. Она покажет им всем.
У Джулии было такое желание. Она собиралась раскрыть секреты Генри Штауфа. Секреты, способные отнять жизнь, создать новую или начать жизнь заново.
Джулия знала, что это возможно, с того самого момента, как взяла в руки эту куклу. Возможно, Штауф разглядел это в ней, понял, что она — женщина с глубоким внутренним миром, намного превосходящим образ «пенсионерки», каким её видели все остальные.
Это объясняет данное приглашение.
Каким-то образом она воспользуется этим званым ужином, чтобы узнать секреты Штауфа. Каким-то образом она примет энергию, которую Штауф вложил в свои творения, и направит ее на себя.
Она вздохнула и отпила глоток бренди.
Каким-то образом Джулия Хайне снова почувствует себя молодой.

9
В баре стало многолюдно. И все говорили о кукле. Генри Штауф отпил глоток пива и наслаждался моментом. Он знал, что его руки, ведомые голосами, создадут и другие вещи. Люди назовут их игрушками, но они будут гораздо больше, чем просто игрушки.
Глядя на Карен, держащую в руках куклу, Штауф теперь понимал, что вырезал эту фигурку специально для неё, чтобы заполнить пустоту в её жизни. Возможно, она напоминала ей о школьной подруге, воображаемой подружке по играм, или даже о её покойной матери. Через нож в руках Штауфа голоса дали маленькой девочке то, чего она больше всего на свете хотела.
Когда-нибудь у Карен попросят что-нибудь взамен. Голоса никогда ничего не делали бесплатно.
Бармену больше не нужно было покупать ему выпивку. Все остальные хотели этого. Каждый толстозадый житель этого вонючей деревни, все мужчины и женщины, у которых еще неделю назад не было ни копейки на Штауфа, все добропорядочные граждане, которые игнорировали его, прежде чем он сделал свой первый подарок, все хотели куклу и каждый стремился угостить его выпивкой.
И сам Штауф менялся. Возможно, это был какой-то негласный сигнал от голосов, сдерживающих его. Возможно, это было связано с новым вниманием со стороны добропорядочных жителей. Какова бы ни была причина, впервые за много лет Штауф больше не хотел напиваться до беспамятства. После первых нескольких рюмок он начал пить не спеша. Да, спиртное по-прежнему было неплохо, и немного помогало. Но одного питья было недостаточно. Теперь ему предстояло работать. Теперь у него был способ отомстить всем за все, что они с ним сделали.
Все спрашивали, что еще он вырежет. Он велел им всем подождать и посмотреть. Он понятия не имел, что еще создадут его голоса и руки. Он знал лишь одно: когда он это сделает, кому-то это очень-очень понадобится.
«Мне нужно кое-что приготовить для Ханса», — объяснил Штауф остальным, щедро помахав рукой занятому бармену позади себя. «Но примерно через неделю у меня может появиться свободное время. Тогда и приходите.».
Несколько самых настойчивых посетителей попытались сделать заказ, но он покачал головой и отвернулся от них, наконец-то готовый как следует выпить.
«На следующей неделе!» — крикнули эти богатые мерзавцы.
«До встречи!» Они улыбнулись ему, словно он был их другом.
«Мы на тебя рассчитываем!» — самый напористый из них помахал рукой, словно радуясь его присутствию в команде.
Штауф тоже на них рассчитывал. Он выпил еще одну рюмку. Казалось, у него вся жизнь будет полна работы — и для себя, и для голосов.
Поздно вечером того же дня Генри Штауф изготовил свою вторую игрушку. По крайней мере, так её называли все жители города.
Это была головоломка, вырезанная из дерева, затем покрашенная, скрепленная винтами и клеем, чтобы образовать одну большую доску — доску с тридцатью двумя квадратами, красными и черными, которые нужно было расположить в шахматном порядке, так чтобы никакие два красных или черных квадрата не соприкасались напрямую.
Казалось, всё предельно просто. Но решить эту задачу можно было только одним способом. Голоса в этом позаботились.
Ему также рассказали, как получать краски для раскрашивания квадратов, — краски, которые получались из определенных растений и крови мертвых животных. Эти цвета оживляли головоломку. Она была похожа на куклу; на этот рисунок можно было смотреть часами.
Голоса дали ему нечто большее. Он смог заглянуть за пределы загадки. Он увидел там очертания; сколько именно — он не был уверен. Это были лишь смутные формы, затерянные в тумане за ярчайшей загадкой.
Как же ему хотелось увидеть лица тех, кто стоит за этими голосами!
Но для этого было еще слишком рано. Ему предстояло проделать огромную работу. Возможно, голоса позволят ему увидеть их когда-нибудь, когда он будет достоин.
Штауф проснулся и пошёл искать необходимые вещи. Всё было на своем месте — дрова, сорняки и умирающая собака на дороге — именно там, где, как говорили голоса, они должны были быть. Затем он вернулся в мастерскую за барной стойкой и начал работу.
Он вспомнил, как приятно было держать молоток в руке в тот день в парке. Тогда ему пришло в голову, что кукла, которую он сделал, и головоломка, которую он собирал сейчас, очень похожи на этот молоток. Все три были инструментами власти, данными ему голосами.
Подведя его к молотку, голоса дали ему контроль над жизнью и смертью. Эти игрушки, его новые инструменты, тоже стали орудиями контроля, более тонкими, чем молоток. В одно мгновение он увидел куклу, которую сам сделал, головоломку, над которой работал, и сотни других игрушек, которые ему еще предстояло изготовить. Каким-то образом, на мгновение, все они показались ему легкими молотками.
Генри Штауф моргнул. Он собирался использовать эти молотки, чтобы расправиться со всей этой грязной деревней.
И вот он вернулся к работе. И пока он работал, голоса, казалось, приближались. Они ласкали его своим шепотом и утешали, когда он погружался в глубокий сон созидания.
Каждый раз, когда он создавал новую куклу, новую головоломку, он приближался к тому, чтобы увидеть всё своими глазами.
Успех Штауфа рос с каждым днем.
Даже самые лучшие дети иногда могут быть трудными. Да, с ними можно поговорить, вразумить их, даже наказать. Но хотя это и решало непосредственную проблему, всегда неизбежно возникали новые трудности в будущем.
Ах, но дети, получившие игрушки от Штауфа, никогда не жаловались. Дочь Ханса теперь постоянно улыбалась, прижимая куклу к груди и погружаясь в свой собственный маленький мир. Другие дети, получившие творения Штауфа, будь то суровый игрушечный солдатик или увлекательная головоломка, вели себя примерно так же. Игрушка была их жизнью.
Все хотят, чтобы их дети были счастливы и хорошо себя вели. Вместо того чтобы разговаривать, уговаривать или бить, разве не проще подарить им замечательную игрушку?
Родители боролись за творения Штауфа. Он мог назначить практически любую цену за свое последнее чудо. Деньги текли к нему рекой. Поначалу его услуги могли позволить себе только самые богатые. Но Штауфа это устраивало. В конце концов, сначала всегда идут богачи.
Всего за пару месяцев он открыл свой собственный магазин игрушек. Риелторы нашли ему отличное помещение, банкир организовал щедрый кредит — всё в обмен на его уникальные игрушки. Редактор местной газеты разместил бесплатную рекламу и даже придумал слоган для нового предприятия: «Игрушка Штауфа — это игрушка на всю жизнь».
Штауф изготавливал для каждого из них по очереди совершенно особенные игрушки. Игрушки, которые могли бы полностью изменить жизнь их детей, как и гласил слоган.
А в один холодный зимний день магазин игрушек Штауфа открылся для всех жителей.
Не все игрушки принадлежали ему. Генри Штауф привёз несколько головоломок и игрушек из внешнего мира. В конце концов, он не мог работать над своими собственными творениями слишком быстро, и ему нужно было чем-то заполнить полки. Кроме того, он всегда мог взглянуть на чужие игрушки, позаимствовать тут и там хорошую идею, немного её изменить и придать ей индивидуальный характер.
Конечно, лучше всего продавались игрушки, которые делал он сам. Большинство из них раскупались в течение нескольких часов, а некоторые – в течение нескольких дней после того, как Генри выставлял их на полки. Родители покупали их с нетерпением, чтобы заполнить пустоту в жизни своих детей. Иногда родители были в отчаянии, словно пытаясь заполнить пустоту и в своей жизни.
Штауф редко спал и отказывался от всех приглашений, которые могли бы вывести его из мастерской. Ему приходилось постоянно изготавливать новые игрушки, чтобы удовлетворить спрос. Каким-то образом ему удавалось создавать по три-четыре новые игрушки каждый день. Голоса указывали ему путь и давали силы.
Казалось, будто обладатели этих голосов работали бок о бок с ним в подсобке его магазина. Они словно поджидали его на краю поля зрения, словно он мог в любой момент мельком увидеть кого-нибудь из них краем глаза. Хотя, по правде говоря, этого никогда не случалось. Но он знал, что скоро их увидит.
И когда он их увидит, голоса вознаградят его.

10
Магия была его жизнью. Гамильтон Темпл однажды был хедлайнером. На Всемирной выставке 1902 года, в рамках аттракционов Билли Роуза, царила атмосфера «острова чудес». «ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ДОКТОР ТЕМПЛ ДЕМОНСТРИРУЕТ МАГИЧЕСКИЕ И ТАЙНЫЕ ТРЮКИ!» — гласил баннер. «УВИДЬТЕ ЧУДЕСА СО ВСЕХ УГОЛКОВ ЗЕМЛИ!» И с полудня до самого утра люди выстраивались в очередь, чтобы увидеть эти чудеса, длинные очереди тянулись от шатра. Люди, которые хотели верить в чудеса.
Он был одним из величайших фокусников, заставлявших карты, голубей и цветы появляться из ниоткуда, вырезавших и собиравших заново прекрасных женщин взмахом волшебной палочки. Он показал тысячу различных иллюзий, гастролировал по Европе и Южной Америке, более двадцати раз пересекал континентальную часть Соединенных Штатов, и его имя часто упоминалось в афишах водевилей более ста театров от Бангора, штат Мэн, до Сан-Диего, штат Калифорния.
Но водевиль уже не был тем, что прежде, как и Гамильтон Темпл. Говорили, что новые звуковые фильмы навсегда погубили водевиль. Впрочем, для Темпла это мало что изменило. Его пальцы слишком постарели, слишком изуродованные артритом. В них больше не осталось волшебства. Всё ускользнуло.
Нет, напомнил себе Темпл, не всё. Пальцы подвели его, но ум оставался острым.
Когда специализируешься на иллюзиях, нужно внимательно наблюдать за тем, что реально. А Темпл много наблюдал в последние несколько месяцев.
Он видел перемены, произошедшие в их деревне. И он знал, что в какой-то степени за всем этим стоит Генрих Штауф.
Он снова взглянул на открытку и личное письмо на туалетном столике. Его ничуть не удивило, что Штауф знал о нем так же хорошо, как Темпл знал Штауфа. В каком-то смысле они были братьями, оба погружались в те сферы, которые находятся за пределами реальности. На самом деле, он ожидал чего-то подобного уже давно — с тех пор, как Генри Штауф исчез.
Он видел, как Штауф прошел путь от простого ремесленника до самого богатого человека. И всего этого он добился с помощью этих странных игрушек — игрушек, наполненных силой. Каким-то образом Штауф был проводником этой силы, вратами между этим миром и… чем-то еще. Темпл не мог придумать другого объяснения. Это была не обычная магия. Хотя Темпл подозревал о существовании подобных вещей, Штауф жил ими.
Чем больше Темпл узнавал о Штауфе, тем больше он приходил в восторг. Такая сила превосходила человеческие слабости. Это были не просто фокусы. Эта магия могла заставить человека переродиться.
Проведя большую часть жизни в разъездах и погруженный в иллюзии, Гамильтон Темпл мало во что верил . Но он верил в Генри Штауфа.
Он схватил пальто и шляпу и вошёл в дверь. Гости должны были собраться в доме Штауфа в 7 часов вечера. Время было назначено.
На эту встречу он ни за что не хотел опоздать. Что бы ни случилось сегодня вечером, Гамильтон Темпл знал, что это его последний шанс.

11
«Какая жалость», — шептали жители.
Штауф нахмурился, стоя в глубине своей мастерской и заканчивая работу над игрушечным пистолетом — миниатюрной копией выброшенного им револьвера. Все это произошло всего несколько месяцев назад, но казалось, что это было в другой жизни.
Три хорошо одетые женщины собрались в дальнем углу магазина и разговаривали такими голосами, что до ушей Штауфа доносилась лишь половина сказанного.
«…так внезапно…» — пробормотал кто-то.
«Так тяжело это пережить…» — согласился другая.
«… его единственная дочь…» — продолжил первая.
«…и после того, как его жена…» — добавил третья с не меньшей озабоченностью в голосе.
В последнее время Штауф старался держаться подальше от повседневной работы магазина. Он нанял молодую женщину, чтобы она занималась большей частью дел. Она улыбалась и приветствовала покупателей, чтобы ему не приходилось этого делать. Она была миленькой, и хорошо ладила с детьми. И она носила эти бесстыдно короткие юбки, которые так любила молодежь. Когда-то Штауф хотел бы использовать ее не только для управления магазином.
Теперь же у него оставалось время только на игрушки.
"Какая жалость..."
«Так быстро…»
«У сына пекаря то же самое…»
Девушка крутилась рядом с болтливыми женщинами. У Штауфа возникло еще одно чувство: ему следовало бы выслушать эти сплетни.
Он поманил продавщицу к своему верстаку.
Она нахмурилась в ответ, на мгновение замерла, прежде чем подойти к нему, словно немного боялась его. Штауфа это вполне устраивало. Чем больше людей его боятся, тем лучше.
«Что-то не так?» — тихо спросил он, когда она наконец подошла к скамейке.
«Это ужасно, сэр, — ответила она. — Дочь бармена, маленькая Карен умерла».
"Мертва?" — ответил он, сдерживая улыбку. Он давно ожидал чего-то подобного.
«Женщины сказали, что все произошло очень быстро, — продолжила продавщица. — Они говорят, что она до самого конца держала в руках свою игрушку Штауфа».
Штауф кивнул. Это тоже было вполне ожидаемо.
«Болеют и другие дети. Это действительно очень расстраивает».
«Вы думаете, у всех больных детей есть игрушки Штауфа?» — спросил он.
Она странно посмотрела на него. «Какой странный вопрос, сэр. Но я полагаю, что почти у каждого ребенка есть хотя бы одна из ваших игрушек».
Штауф еще раз кивнул, а затем вернулся к своей работе.
В конце концов, именно этого и хотели его голоса.
Дети погибли, много детей, может быть, каждый третий мальчик и девочка. Но какое это имело значение, если это позволило Штауфу приблизиться к истине?
Теперь он понимал, что каждая игрушка — это сделка. Он создавал их, чтобы сделать жизнь людей полноценной. И как только люди что-то получали, они должны были что-то отдать взамен. Этого требовали голоса.
Молодые и слабые часто платили за это жизнью. Голоса жаждали. И чем больше голоса давали Штауфу для творчества, тем больше они требовали.
Им нужно было больше, и они всегда были ближе. Каждая сделка приближала их к лавке Штауфа, так близко, что иногда ему казалось, будто он проходит мимо них в темноте.
Голоса доносились так близко, что в маленьком магазине игрушек стало тесно. Однажды днем продавщица убежала и отказалась возвращаться, сказав, что она тоже больна. Когда Штауф разговаривал с ней по телефону, он слышал страх.
Штауф понял, что этого маленького места ему больше недостаточно. Ему нужно было место получше для своих игрушек. Ему нужно было построить дом. Голоса этого хотели. Голосам это было необходимо. Дом дал бы голосам место, где они могли бы остаться, место, где они могли бы быть вместе со Штауфом в этом мире.
Но в каком-то смысле дом станет самой большой игрушкой из всех. Штауф теперь знал, что все его головоломки, все его игрушки содержат в себе и жизнь, и смерть. Штауф наполнит свой новый дом тоже головоломками. Но в этих новых головоломках смерть будет немного ближе.
Голоса взывали к Штауфу, умоляя его во сне, шепча из темных углов мастерской, крича на него с каждым ударом молотка или свистом пилы. Хотя голоса не произносили слов, как помнил их Штауф, он все равно понимал, о чем они говорят.
«Отдай нам дом!» — кричали они. «Отдай его нам, и мы отдадим его тебе».
И Штауф сделает то, что они скажут. Ведь он знал, что, чего бы ни хотели голоса, дом защитит его, даже когда он будет готовить себе путь.
Штауф понимал, что этот этап его работы подходит к концу.
Дети умирали, и бедных жителей мучил ужас многочисленных похорон; множества маленьких гробиков.
Однако в гораздо большем масштабе это было лишь начало.
Вскоре началось масштабное строительство особняка Штауфа. Деньги не были проблемой, и бригады подрядчиков использовали странные эскизы самого Штауфа для воплощения его причудливого замысла. Ни одна бригада так и не увидела полного плана. Никто так и не понял, что это не просто очередной дом, и никто не подозревал, что совокупность его частей создаст практически безграничный потенциал для зла.
Работа шла быстро, чему способствовали толпы строителей, трудившихся днем и ночью, поддержка со стороны, казалось бы, бесконечного запаса средств Штауфа, и, возможно, как подозревает сам Штауф, ускорение темпов строительства было вызвано несчастным случаем, унесшим жизнь одного рабочего. Человек упал с вершины дома на холодную землю и мгновенно погиб.
«Такое случается», — извиняющимся тоном сказал бригадир Штауфу.
Да. Штауф печально кивнул в знак согласия. Такое случается постоянно.
По мере приближения к завершению строительства дома Штауф закрыл свой магазин игрушек. В последнее время он открывался лишь в неурочное время. Люди перестали думать об игрушках; особенно когда какая-то ужасная болезнь уносила жизни их детей.
Из Нью-Йорка приехали эксперты, чтобы попытаться диагностировать болезнь и предотвратить ужасные смерти. Местная газета сообщила о том, как они осматривали мертвых и умирающих, как брали образцы крови и мочи, как изучали проблему.
Но это было всё, что они могли сделать. Штауф знал, что они не найдут ответов. По крайней мере, таких, которые они бы поняли.
Когда дом был достроен и Штауф расплатился с последними рабочими, в газете появилось простое объявление:
Магазин игрушек Штауфа закрывается навсегда.
И Штауф исчез.
Некоторые предполагали, что он навсегда покинул деревню, чтобы путешествовать по миру. Другие выдвинули теорию, что он стал отшельником в своем особняке, убитым горем из-за гибели стольких детей. Человек, подобный Штауфу, должно быть, очень любил детей.
Или, возможно, он просто заработал достаточно денег и отгородился от мира.
Конечно, никто не мог догадаться о правде. Даже сам Штауф точно не знал, чего он ждет.
Но Штауф знал, что голоса не заставят его долго ждать. В конце концов, он получит свою награду, как только голоса скажут ему, чего они на самом деле хотят.

12
Он видел этот дом, дом, где умирают люди. В конце концов, он много слышал об этом.
В деревне царит мир слухов, и большинство слухов связано с Генри Штауфом.
Дом, построенный Генри Штауфом, теперь стоит одиноко на самом высоком холме. Это большое здание, достойное называться особняком, если бы только оно было в хорошем состоянии. Кирпичи сыпятся; деревянные перила крыльца деформировались. Даже часть холма обвалилась, и дом теперь стоит на вершине отвесной пропасти.
Иногда прохожие клянутся, что видят свет в верхних окнах, хотя, возможно, это всего лишь отражения луны. Иногда жители окрестностей клянутся, что слышат какие-то звуки, но, возможно, это просто ветер или крик какого-то ночного животного из заросшего двора особняка.
Иногда, однако, эти звуки напоминают человеческие крики.
Он видит дом и смутно понимает, что много раз был здесь, размышляя об этом месте, о Штауфе и об его игрушках.
Он размышлял о погибших детях и на мгновение чувствовал, что это как-то связано со Штауфом и его головоломками.
Но больше всего его волновал вопрос: всегда ли особняк выглядел так? Конечно, хотя, возможно, вечность назад кирпичи были ярко-красными, дерево отполированным, краска блестела. И все же медленный процесс гниения, кажется, является естественным состоянием этого здания.
Неужели Штауф годами прячется в этом доме, будучи психически неуравновешенным старым отшельником? Или же прошло всего несколько дней с тех пор, как Штауф закрыл свой магазин игрушек и отошёл от своих головоломок?
Но, возможно, и этот дом — очередная головоломка.
Сколько времени прошло с тех пор, как умерли дети? Сколько времени прошло с тех пор, как Штауф исчез? Боже, как давно ты видишь этот дом, стоя перед обветшалым особняком. Вспоминаешь о детских стишках про Штауфа, и то, что случилось когда-то давным-давно…
Или, возможно, о том, что еще не произошло.
Оставшиеся в живых дети тянутся к этому месту. День за днем они собираются у кованых ворот особняка, словно знают что-то, о чем никто не осмелится рассказать; словно уверены, что все слухи об этом месте правдивы.
Он слышал, как они поют:

«Старик Штауф построил дом
И обставил его загадками.
Шесть гостей гостили в нем,
И их крики были лишь догадками.»

Семь гостей. Семь приглашений.

«Кровь внутри библиотеки,
Кровь вдоль по коридору,
Брызжет на парапете.
Эй, гости! Не прячьтесь за штору.»

Это детская песенка. Он так хорошо знал эти слова, что мог бы подпевать им.

«В ту ночь никто не бродил -
Все прятались ночью ночной,
А старик Штауф снова вопил
Сумасшедший, больной и злой…»

Он знал эту песню наизусть. Но откуда?

13
Мартин Берден шла впереди, а остальные следовали за ней. Шесть человек поднялись по крутой тропинке и ступеням, чтобы собраться у большой дубовой двери с инкрустированным витражным окном.
Мартина удивилась, насколько обветшалыми выглядели доски на фасаде дома. Столбы по обе стороны от входной двери тоже, казалось, нуждались в покраске. Остальная часть дома тоже была не очень-то ухоженной: листья валялись на крыльце, а птичий помет засох на железных перилах у лестницы. Разве этот особняк не новый? Она подумала, не сэкономил ли Штауф на рабочей силе или не использовал ли самую дешевую краску. По ее опыту, это было в порядке вещей, которые делают богатые люди — экономят на всем. Наверное, поэтому у них еще и деньги есть. Но все же поседевший особняк Штауфа больше походил на заброшенную лачугу, чем на одно из самых величественных жилищ в деревне.
Мартина шагнула вперед и потянула за веревку, свисавшую сбоку от двери. Как и все вокруг, синяя веревка выглядела так, будто когда-то была довольно элегантной, но теперь казалась немного потрепанной. И все же, изношенная она или нет, она должна была зазвенеть где-то внутри. Она прислушалась, потянув сильнее во второй раз, но из дома не донеслось ни звука.
Входная дверь оставалась закрытой.
«Возможно, нам и не стоило сюда приходить», — сказал кто-то позади неё. Мартина обернулась и увидела Элинор Нокс, прижавшуюся к мужу. Чего же она так боялась?
«Может быть, кто-нибудь постучит», — сухо заметила Джулия Хайне, стоя рядом с Ноксами.
«Вот», — предложил самый младший из трех гостей. Он прошел мимо Мартины, прежде чем она успела повернуться к двери. «Дай-ка я попробую».
Это был Брайан Даттон, бизнесмен лет тридцати. Все шестеро представились, поднимаясь по тропинке, но Мартине все равно потребовалась минута, чтобы запомнить имена.
Даттон решительно постучал по деревянной части большой двери, а Мартина позволила себе рассмотреть большое витражное окно, занимавшее большую часть верхней половины двери. Разглядеть какие-либо детали рисунка окна было трудно, поскольку из дома не проникал свет.
Никто не открыл дверь, не было приветливого света. Возможно, Элинор Нокс была права, и им вообще не следовало здесь находиться. Может быть, это была чья-то тщательно продуманная шутка. Может быть, Генри Штауф действительно мертв, как и говорили сплетники.
«В бизнесе я усвоил одну вещь: нужно быть настойчивым», — заявил Даттон, стуча еще сильнее. Он улыбнулся Мартине. По-своему он был привлекательным мужчиной, хотя что-то в его вычурной одежде и трости, которую он носил, отталкивало Мартину.
Нет. Она точно знала, в чем дело. Дело было в поведении Даттона, в его высокомерном взгляде на других, в его манере подходить и стучать в дверь, словно он говорит: «Я привилегированный и могу все». Она уже видела такое поведение раньше, и даже однажды нашла его очень привлекательным.
Брайан Даттон очень напоминал ей Зигфрида. Её уже однажды бросил такой мужчина. Она не собиралась повторять ту же ошибку дважды.
Тем не менее, никто не открыл дверь.
По всей видимости, Штауф намеревался заставить их подождать.
«Вот», — сказал Гамильтон Темпл из задней части группы. «У меня есть некоторый опыт работы с хитрыми замками и тому подобным. Позвольте мне попробовать».
Замки-обманки? Мартина с трудом сдержала смех. Чего же мистер Темпл ожидал здесь найти?
Мартина гадала, зачем вообще Штауфу нужен такой эксцентричный старик, как Темпл. Она знала, что когда-то он был сценическим фокусником, и сегодня вечером он был одет как фокусник. Что именно он пытался доказать этим плащом и тюрбаном?
Темпл протиснулся мимо остальных и нажал на панель посередине двери. От его прикосновения дверь распахнулась.
Мартина, вопреки своему желанию, была немного впечатлена. Мистер Темпл мог бы оказаться очень хорошим человеком. Жаль, что он такой старый.
Войдя внутрь, Мартина ожидала увидеть швейцара, возможно, слугу, которому было велено подождать, пока он не убедится, что все гости прибыли, прежде чем открыть дверь.
Но холл был пуст. Хуже того, там было не очень чисто. Всё, мебель, ковры, картины, даже светильники, казалось, были покрыты тонким слоем пыли. В тусклом свете, исходящем от запыленных лампочек, блестели паутинообразные нити, и свет казалось исходил издалека. Большая часть помещения была в тени.
Генри Штауф, по всей видимости, не считал необходимым убираться перед приходом гостей.
Она шагнула вперед, глядя на богато украшенный парчовый диван, придвинутый к стене. Обивка дивана выглядела изношенной, с неровными, странными бугорками под тканью, как будто пружины под ней сломались.
«Ну и что это за радостное место!» — саркастически заметила она.
Она отошла в сторону, когда за ней последовали Ноксы. Элинор Нокс буквально вцепилась в мужа, схватив его за пиджак. Эдвард Нокс, со своей стороны, казался безумно довольным тем, что может защищать свою жену. Иногда Мартине хотелось бы иметь кого-то, на кого можно положиться.
Элинор Нокс робко выглянула из тени мужа. «Эдди, — тихо сказала она, — не знаю, стоило ли нам приходить».
Эдвард Нокс больше всего напоминал Мартине петуха, охраняющего курятник. «Почему?» — спросил он. «Просто потому, что это жутковатый старый дом? Не волнуйся. Я здесь, чтобы присматривать за тобой».
«Какая помойка!» — воскликнула Джулия Хайне, входя в дверь. «Я ожидала большего от господина Штауфа». Мартина недоумевала, почему этой пожилой женщине так важно притворяться. Судя по ее несколько поношенной одежде, Джулия Хайне давно не видела ничего изысканного.
Брайан Даттон сморщил нос, опираясь на трость. «И, боже мой, здесь еще и ужасно пахнет. Что Штауф здесь делал?»
Как только Даттон упомянул об этом, Мартина почувствовала запах. В этом месте стоял слабый запах, ощущения разложения, такое же вездесущее, как и пыль.
Мартине было все равно, что Штауф будет делать со своими деньгами. На самом деле, чем меньше он потратит на это место, тем больше ему придется ей дать! Она оглядела окружающих. Несмотря на всю критику окружающей обстановки, все пытались улыбаться, готовые хорошо провести время. Она догадалась, что никто больше не спешит уходить, по крайней мере, пока Генрих Штауф не выполнит свои обещания.
Гамильтон Темпл оглянулся на витражное окно, когда за ним с грохотом захлопнулась дверь.
«Это головоломка!»
Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что Темпл говорит о самом витраже, о замысловатом узоре, который Мартина никак не могла разгадать. Поэтому Штауф тоже убрал свои игрушки и головоломки в свой дом. Мартина представила, что всё это место будет полно сюрпризов.
В конце концов, дверь закрылась сама собой, без всякой помощи мистера Темпла.
Брайан Даттон шел по коридору, проверяя двери. Первая была заперта. Сначала они не могли попасть в дом. Теперь все остальные двери будут заперты, и они окажутся запертыми в коридоре? Это чертовски странный способ обращаться с приглашенными гостями.
Но следующая дверь легко открылась. За ней находилась прекрасно обставленная столовая с темно-вишневым столом, полностью накрытым к ужину. Может быть, подумал Даттон, их все-таки ждали.
Было семь тарелок и семь конвертов. На каждом конверте были их инициалы написанные слегка неразборчивым почерком, таким же, какой он видел на своем собственном приглашении. Даттон задался вопросом, не почерк ли это Штауфа; он подумал бы, что у человека, создающего такие замечательные игрушки, почерк должен быть более выразительным.
Семь конвертов на шестерых гостей; неужели последний конверт принадлежал самому Штауфу? Даттон прошел вдоль дальней стороны стола, по пути поглядывая на конверты.
Значит, это было для него. Седьмой конверт лежал на столе во главе стола. Но на этом конверте не было никаких инициалов. Он был совершенно пуст.
Он поднял глаза, услышав, как в комнату вошли другие. Элинор и Эдвард Нокс посмотрели на конверты на тарелках. Элинор схватила тот, который был адресован ей.
«Полагаю, вечеринка только начинается», — пошутил Даттон.
Нокс кивнул, быстро оглядев комнату. Он выглядел не счастливее, чем Даттон.
Но зачем откладывать неизбежное? Он взял конверт со своими инициалами. Он вышел обратно в коридор, чтобы немного уединиться, затем вытащил бумагу и развернул её. Похоже, это была какая-то личная записка от Штауфа.
Читая, он почти слышал, как старик Штауф произносит эти слова, хриплый голос игрушечника эхом разносился, словно они оба стояли в пыльной мастерской Штауфа.
«Мой дорогой мистер Даттон. Добро пожаловать в мой дом. Договоренность проста. Вы проведете ночь в качестве моего гостя. А взамен я исполню самое сокровенное желание вашего сердца».
«И вы знаете, что это такое, мистер Даттон, не так ли? Но мне от вас требуется одно — особая услуга, задача, которую я специально для вас поручил».
Откуда Штауф мог что-либо знать о Даттоне? Они никогда не встречались. Но эта «служба», о которой он упомянул, — у Штауфа, должно быть, была особая причина пригласить Даттона. И он, должно быть, каким-то образом знал, что Даттон придет.
Ну, почему бы и нет? Генри Штауф был очень богатым человеком. А у богатых людей могли быть глаза и уши повсюду, особенно в такой деревне, как эта, где каждый знал хотя бы часть дел друг друга. Штауф мог многое знать о Брайане Даттоне, например, что он был бизнесменом и каким бизнесменом он был. Возможно, Штауф даже знал, как Даттону удалось выжить.
Даттон нахмурился, прочитав письмо. Ему бы хотелось, чтобы здесь условия были хоть немного равными. Он чувствовал бы себя намного лучше, если бы знал побольше о Генри Штауфе.
Его мысли прервал смех Джулии Хайне. Казалось, ей было очень смешно. Даттон на мгновение задумался, что же Штауф мог найти ценного в такой стареющей лицемерке, как она. Светская львица, этот властный Нокс и его скромная жена, отставной фокусник; почему производитель игрушек выбрал такой странный состав гостей?
Он слышал, как другие гости разговаривали в комнате, которую только что покинул. Одна из женщин, как ему показалось, миссис Нокс, сделала общее замечание о том, как мило со стороны Штауфа пригласить их всех. Мартина резко ответила, что если это приглашение, то где же хозяин? Эдвард Нокс фыркнул что-то о том, что у Штауфа есть свои причины, что снова заставило Джулию Хайне рассмеяться.
Они продолжали так еще несколько мгновений, в основном вели светскую беседу, не говоря ничего ценного, словно все гости боялись, что, если они выдадут что-то слишком личное, это даст одному из других гостей — одному из их конкурентов — дополнительный шанс на победу.
Даттон понял, что, хотя они все были здесь вместе, каждый из них был здесь по-своему. И в этом была заслуга Штауфа. Но почему?
Если ответы и существовали, то они могли быть спрятаны в письме. Он продолжил чтение:
«Один гость ещё не прибыл, гость, не похожий на вас шестерых. Очень особенный гость. Ваше обслуживание связано именно с этим гостем. Возможно, вы задаетесь вопросом, что это за обслуживание. Но в этом и заключается игра, мистер Даттон. В головоломке, которую я вам поставил».
«Это всё, что я вам скажу, мистер Даттон. Утром из дома выйдет только один из гостей, и все его или её желания будут исполнены».
Письмо было подписано: «Ваш хозяин, Генри Штауф».
Значит, возможно, был таинственный гость и ему предстояло выполнить какую-то еще более загадочную услугу? Ответов не было, только новые безумные вопросы. В какую же игру играл этот Штауф?
Смех Джулии эхом разносился позади него.
Даттон оглянулся на столовую. Все остальные уже собрались там. Он решил, что лучше всего будет присоединиться к ним.
Он вернулся в столовую. «Похоже, хозяин хочет, чтобы мы сами о себе позаботились».
Джулия пристрастилась к вину. Уже одного этого было достаточно, чтобы вызвать у неё смех.
Она осушила стакан и скривилась. «Бывало и вкуснее».
Даттон часто фантазировал.
Темпл поднял свой конверт. «По крайней мере, он оставил свои сожаления…»
Мартин Берден помахала своим конвертом прямо перед носом у Эдварда Нокса.
«Я покажу тебе своё, если ты покажешь мне своё».
Эдвард Нокс обернулся к светской львице, на его лбу выступили капельки пота. Отвечая, он украдкой взглянул на жену.
«Я… я… я не знаю».
Элинор смотрела на торт на столе, торт, которого Даттон раньше не видел. Как он там оказался? Может, кто-то из остальных принес его из кухни. Или, может, Генри Штауф передвигался за кулисами, разнося торты и другие вещи, пока никто не видел. Нет, подумал Даттон, должно быть другое объяснение. Просто эта странная записка у него в руке; Даттона это пугало.
Элинор подняла записку, лежавшую рядом с тортом.
«Там написано, что каждый из нас должен получить по одному экземпляру — абсолютно одинаковым, с одинаковыми символами».
Значит, это, должно быть, первая из загадок, упомянутых Штауфом в его записке. Торт был покрыт крошечными черепами и надгробиями — это, несомненно, была шутка Штауфа, разбросанная, судя по всему, случайным образом. Так это одна из загадок? И им нужно было её разгадать. Зачем? Чтобы исполнить «самое сокровенное желание его сердца», как выразился Штауф. Даттон не был до конца уверен, что это за желание. Разве что деньги. Это то, что Даттон всегда мог использовать, чтобы навсегда вырваться из этой крысиной гонки в бизнесе.
Такой человек, как Штауф, мог спрятать миллионы. И им приходилось подыгрывать этому сумасшедшему миллионеру, пока он сам не решил явиться или раскрыть свой трофей.
Даттон был готов подыграть, по крайней мере, пока. Похоже, остальные тоже были готовы.
«Все детали одинаковые?» — Джулия Хайне нахмурилась, глядя на символы, разбросанные по торту. — «Это невозможно».
Даттон не согласился. Казалось, в символах есть какой-то безумный порядок. Нет, не невозможно. Просто очень-очень сложно.
Гамильтон Темпл взял нож. «Думаю, он у меня есть».
Медленно и методично он разрезал шесть кусков таким образом, чтобы на всех были одинаковые символы, и по очереди размещал каждый кусок необычной формы на другой из пластин.
Но что означала эта головоломка? И что Штауф им предложит взамен?
Если судить по тому, как играл Штауф, эта ночь обещала быть очень долгой.

14
Элинор уже была сыта по горло этой головоломкой и всей этой веселой болтовней. Никто из тех, кто был в соседней комнате, на самом деле не хотел ни с кем делиться; им было бы гораздо удобнее, если бы все остальные ушли. Она была так рада, что находится здесь с Эдвардом. Они были парой так долго, что им никогда не понадобится оставаться наедине.
Но даже в присутствии Эдварда Элинор нужно было немного тишины и место, где можно было бы подумать. Она вышла на кухню, чтобы побыть наедине с собой.
У нее с самого начала было плохое предчувствие по поводу этой вечеринки. Иногда она чувствовала что-то, как, например, когда с тетей Бертой случилась авария, или в тот день, когда соседи неожиданно получили наследство. Предчувствия по поводу обоих событий возникали еще до того, как они произошли — то, что ее муж называл «ее приступами». Она знала, что Эдди не понимает их и иногда едва терпит, считая их «женской проблемой». Но она понимала их достаточно, чтобы уважать. И ее чувства никогда не были так напряжены, как в эту самую минуту.
Что это означало? Она знала лишь одно: очень скоро случится что-то очень плохое. Она поняла, что всё ещё держит в руке конверт, тот самый, с её инициалами. Возможно, она найдёт какую-нибудь подсказку, если прочитает записку:
«Когда соберутся все семь гостей, вы должны выяснить, чего я хочу. Это головоломка, миссис Нокс».
«И имейте в виду, что остальные будут работать над той же задачей. Все может зависеть от того, кто больше нуждается в помощи. Или кто окажется самым смелым».
«По всему дому разбросаны подсказки о том, что нужно сделать. Можно сказать, что дом буквально кишит подсказками».
«Надеюсь встретиться с вами лично», — остаюсь с вами.
«Ваш ведущий, Генри Штауф».
«Дом был полон подсказок». Неужели она это чувствовала? Записка казалась такой же безумной, как и весь дом. Если бы её Эдди так отчаянно не хотел сюда попасть, она бы никогда не ступила в это место.
Но в тот же день, когда Эдди получил приглашение, она заметила в нем перемену, и подозревала, что эта перемена мало связана с вечеринкой. Возможно, дело было в очередном долге. Хотя муж редко говорил об этом, она знала, что он не очень хорошо обращается с деньгами. И он так ей потакал!
Ей действительно следовало бы сказать ему, чтобы он не покупал ей такие экстравагантные вещи. Она позволяла ему баловать себя столько лет, не задумываясь о том, откуда берутся все эти мелочи. В каком-то смысле она поняла, что виновата в их финансовом положении не меньше, чем он. Она всегда хотела сесть и поговорить с Эдди о том, что у них есть и чего они хотят в будущем, но почему-то так и не сделала этого.
Какова бы ни была причина, Эдди был расстроен как никогда раньше. Он так отчаянно хотел приехать сюда — словно вечеринка Штауфа была вопросом жизни и смерти, — что она не могла не пойти с ним.
Теперь она думала, что ей следовало довериться своим первым ощущениям об этом месте. Записка в ее руке ничуть не успокоила ее; она еще сильнее, чем прежде, чувствовала, что что-то очень плохое вот-вот случится. Ей придется следить за своими «заклинаниями» и за своим окружением, чтобы убедиться, что с Эдди и с ней не случится ничего плохого.
Она услышала шум позади себя.
Там была дверь, за которой вела короткая лестница. Она, должно быть, вела в подвал.
Кто-то постучал.
Возможно, подумала она, это была одна из тех подсказок, о которых упоминал Генри Штауф.
Возможно, это был тот самый пропавший гость. Может быть, когда они все соберутся вместе, они смогут продолжить эту небольшую вечеринку, а после её окончания Эдди и она смогут вернуться к своей обычной жизни.
Она спустилась по ступенькам к двери в подвал и повернула ручку.
Эдвард Нокс на мгновение отвернулся от Мартины, чтобы оглядеться по столовой. На данный момент они были одни; остальные разошлись по дому.
У него были и другие дела. Ему нужно было как можно быстрее найти Генри Штауфа и убедить его одолжить ему денег. Конечно, когда игрушечник увидит, в каком он отчаянном положении, Нокс сможет вразумить его!
Если ему не удастся найти средства, он потеряет руки, работу, а может быть, даже Элинор. Он должен был найти деньги. Ничто другое не имело значения.
Что ж, возможно, через минуту.
Он вздохнул и снова повернулся к женщине. Сейчас ему не хотелось смотреть никуда больше.
Мартин Берден разглядывала его поверх опустевшего бокала вина. Привлекать к себе столько внимания со стороны привлекательной молодой женщины было немного непривычно; и он должен был признать, что с её длинными тёмными волосами и красным платьем с глубоким вырезом на плечах и облегающим силуэтом, выгодно подчеркивающим её стройную фигуру, она была весьма привлекательна. Он изо всех сил старался не смотреть на её молочно-белую кожу и на то, как платье подчёркивало линии её груди. Его взгляд скользнул к её глазам. Она смотрела прямо на него.
Она сделала шаг к нему. Он нахмурился и отступил.
«Не волнуйтесь», — сказала она с легкой улыбкой. — «Я не кусаюсь».
Он быстро огляделся, уверенный, что Элинор будет прямо за ним. Но её нигде не было видно. Для неё это было совсем не похоже на то, чтобы так уйти. Она не могла уйти далеко. Ему следует пойти поискать её. Он взглянул на несколько капель вина, оставшихся в его бокале. Что ж, пожалуй, он немного поищет её через минуту.
Мартина сделала еще один шаг вперед. На этот раз Нокс не сдвинулся с места. Улыбка расплылась по лицу Мартины.
«Эдвард, — тихо сказала она. — Мы могли бы помочь друг другу. Я могла бы помочь тебе, а ты мог бы помочь мне».
Нокс не знал, что сказать. Помимо финансовых проблем, его жизнь стала стабильной, надежной, размеренной. И в ней больше не было таких разговоров с молодыми женщинами.
Мартина теперь была совсем рядом с ним. Ее аромат наполнял его голову.
Он улыбнулся ей. Ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к ее щеке, погладить ее плечо. Ему хотелось сделать то, чего он не делал очень давно.
А что насчет Элинор? Он был с женой так долго. Она доверяла ему, полагалась на него.
Но как давно он не видел такой молодой, такой красивой, такой живой женщины, как Мартина?
«Пойдем поговорим в одной из спален наверху», — сказала Мартина, словно прочитав его мысли. «Там будет уютно и уединенно».
Затем она отвернулась от него и вышла из комнаты. Нокс проследил за ней взглядом, странно удивленный и, как и следовало ожидать, восхищенный тем, как платье Мартины облегало ее фигуру при движении.
Возможно, Элинор могла бы немного позаботиться о себе.
Возможно, в жизни есть и другие вещи, помимо денег.
Сегодняшний вечер открыл перед ним возможности, о которых он даже не мечтал.
Гамильтон Темпл знал, что этот дом хранит тайны. Это соответствовало бы увлечению Штауфа головоломками и играми. Он ожидал увидеть потайные двери, скрытые отсеки, секретные проходы — что-то вроде того, что он неоднократно использовал в качестве сценического фокусника. Это идеально соответствовало бы такому месту, с его запертыми дверями и слишком узкими коридорами.
Он обнаружил дверь, ведущую в музыкальную комнату, где в центре, перед окнами, доминировал рояль; рояль, в свою очередь, был окружен пышной зеленью растений. Растения выглядели довольно экзотично; они определенно были привезены откуда-то издалека, из северной части штата Нью-Йорк. Но, впрочем, растения никогда не были одной из областей знаний Темпла.
На пианино лежали открытые ноты. Ему нужно будет вернуться сюда и внимательнее присмотреться, возможно, даже попытаться сыграть мелодию, лежащую перед ним. В своей записке Темплу Штауф упоминал о «поиске подсказок», и всё в этом доме, от нот до почвы, могло иметь значение.
Но на данный момент Темпл хотел как можно быстрее осмотреть этот странный особняк и узнать как можно больше о Штауфе.
Он открыл другую дверь, которая вела в библиотеку. Темпл знал, что может многое узнать о любом человеке из тех книг, которые он читает.
Внутри полок от пола до потолка были забиты книгами, за исключением ниши, предназначенной для двери, через которую он только что прошел, и еще двух ниш на других стенах: в одной располагался довольно внушительный камин, а в другой — стеклянные двери, которые, казалось, вели наружу.
Коллекция показалась впечатляющей, в ней было несколько книг, которые могли заинтересовать Темпла. Он взял «Элементы магии», очень многообещающее название.
Но это была вовсе не книга. Вся стена была твердой и деревянной, дерево было вырезано и раскрашено так, чтобы выглядеть как корешки книг.
«Обман зрения», — пробормотал он себе под нос. Всё это было лишь фальшивой маской, великолепным фасадом. Но за фасадом скрывалось нечто большее. Что же скрывалось под этой фальшивой маской?
Он провел руками по ряду фальшивых книг, пока не почувствовал движение под пальцами. Он остановился и понял, что здесь, среди этих фальшивых поверхностей, находится настоящая книга.
Он вытащил книгу из ниши в стене. «Тактика шахмат» Бертрама фон Хохенберга. Он открыл её и увидел объяснения шахматной нотации, а затем главу о дебютных ходах.
Начальные ходы. Как же это похоже на Штауфа, мастера головоломок и игр.
Темпл услышал шум за стеклянными дверями, снаружи дома. Не снимая с рук книгу, он подошел к дверям, чтобы посмотреть. Сегодня луны не было. Над головой сгустились густые облака, делая и без того темную ночь еще темнее.
Но ему показалось, что в полумраке он увидел что-то движущееся.
Он ожидал, что эти двери будут выходить на какой-нибудь внутренний дворик, даже в сад, со статуями и фонтаном. Но не то, что нельзя увидеть в таких парадных садах, например, резвящегося Пана или вездесущих херувимов, держащих рог изобилия.
Глубокий смешок застрял у него в горле, но так и не вырвался наружу.
Туман, клубящийся туман, принимал форму в темноте.
Темпл отступил на шаг. Книга выпала из его рук. Ударившись о деревянный пол, она издала глухой звук.
Образ в тумане приближался. Казалось, он прижимался к стеклу. Он скользил по оконным стеклам, словно гигантская улитка или, может быть, слизень, покрывая стекло следом слизи.
Темпл откинулся назад и врезался в стул. Он потерял равновесие и резко сел.
Существо по другую сторону окна издавало всасывающий звук, словно проголодалось и почувствовало пищу по ту сторону слишком тонкого стекла.
Темпл услышал стон. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что звук исходит из его собственного горла.
Двери заскрипели, когда что-то прижалось к ним, но на данный момент они держались.
Темпл вздрогнула и попыталась смотреть куда угодно, только не на эти двери. Что бы это ни было, выбраться из дома через сад будет невозможно.
Не в темноте.

Элинор открыла дверь. Там никого не было.
«Здравствуйте?» — неуверенно позвала она.
Ей показалось, что она услышала ответный голос. Но звук был слабым, словно доносился из глубины подвала.
Неужели кто-то убежал, когда она открыла дверь? Весь дом был жутким местом; она легко могла представить, что кто-то еще испугался бы так же, как и она. Хотя лестница была хорошо освещена.
«Привет!» — крикнула она. «Я тебя не обижу!»
Она сделала несколько шагов вниз, прислушиваясь к ответу. Ей показалось, что она услышала крик, высокий и испуганный, как у ребенка.
Она уже видела, как дети играли на улице. Может, кто-то забрел в дом? По крайней мере, она могла спуститься вниз по лестнице и посмотреть.
Старые доски скрипели под ней, когда она медленно поднималась по ступенькам.
«Здравствуйте?» — снова позвала она. Но ответ был таким же далеким, как и прежде.
Спустившись по лестнице, она с удивлением увидела не не обычный беспорядок подвала, а длинный узкий коридор с единственной лампочкой на другом конце.
Центральный коридор, подумала она, с комнатами по обе стороны. Не помешает пройти немного дальше. Она подумала, не прячется ли здесь мистер Штауф. Она знала, что Эдди не уйдет, пока они его не встретят. Может быть, если она его найдет, они смогут закончить свою маленькую игру и вернуться домой в разумное время.
Она дошла до конца коридора, который представлял собой букву «Т», поворачивающую налево и направо. Должно быть, это ведет в другие комнаты, подумала она. Винный погреб, наверное. Или мастерская; у мастера-игрушечника Штауфа наверняка была такая.
Или семейный склеп.
Она попыталась улыбнуться своей глупости. Здесь, внизу, было достаточно мрачно для подобных фантазий. Она почти забыла о чувстве страха, которое охватил ее, когда она услышала детский плач. Теперь же, в момент тишины, эти звуки грозили вернуться и захлестнуть ее.
Возможно, ей стоит вернуться и забрать остальных. Они могли бы вместе осмотреть этот подвал. Это, безусловно, звучит гораздо безопаснее.
Слева она услышала шорох. Неужели это был ребёнок, заблудившийся в лабиринте коридоров?
«Привет?» — снова позвала она, почти против своей воли, направляясь к источнику шума. Звуки казались такими близкими. Это займет всего минуту.
Коридор снова повернул налево и закончился стеной.
Не было никаких признаков того, что кто-либо или что-либо могло издать эти звуки.
Но здесь происходило что-то очень плохое. Эти чувства возвращались к ней. Она решила обратиться за помощью и повернула назад.
Затем она снова услышала шарканье, на этот раз прямо перед собой. Как это возможно? Может, здесь внизу лабиринт, еще одна из тех головоломок, которыми Штауф, казалось, так гордился. Возможно, она немного заблудилась. Ей нужно будет быть осторожнее, чтобы найти обратный путь.
Она понятия не имела, что это за звук. Возможно, это был вовсе не ребёнок.
Она повернулась и коснулась рукой стены. Она была мокрой. Она потерла пальцы. Что бы ни выделялось с мокрых стен, оно было липким. Она прошла по коридору к единственной голой лампочке, чтобы рассмотреть ее получше.
На её руках была субстанция коричневато-красного цвета. Коричневато-красная, как кровь.
Нет! Она почувствовала, как внутри неё нарастает паника. Она должна была выбраться отсюда. Она побежала обратно к лестнице. Впереди всё ещё слышались шаркающие шаги, но ей было всё равно. Она должна была выбраться из этого подвала.
Она повернула направо, а затем еще раз направо. Разве длинный коридор, ведущий к лестнице, не должен был быть прямо перед ней? Где она свернула не туда?
Что-то попало ей на лицо и руки. Кроваво-красные брызги.
«Нет!» — закричала она. Но ее голос, казалось, поглотили бесконечные коридоры.
Куда ей было идти? Куда ей было обратиться?
Она упала на колени. И почувствовала что-то позади себя, что-то коснулось её лодыжки.
Что-то холодное и мертвое.

15
Это был спор.
И нельзя было игнорировать этот вызов. Один из других детей сказал, что ни у кого не хватит смелости войти в дом. Причем не просто переступить порог, а обойти его со всех сторон и осмотреть целиком.
Верхний этаж. Чердак. Подвал.
Никто бы не посмел.
«Я мог бы», — сказал Тэд.
Всё это было полнейшей чушью, такими, какие обычно бывают у детей. Он поднял глаза, когда солнце скрылось за холмами, а трава перед домом потемнела и потеряла свой цвет.
С этого ракурса дом выглядел скорее как огромная черная тень.
«Что ты сказал?» — потребовал Билли Дамфи, подойдя вплотную к лицу Тэда и вызывая его повторить. Слова на мгновение застряли у него в горле. Почему-то сейчас они звучали по-другому, словно, повторив их, он бросал вызов дому теней на холме и всему, что обитает в ночи вокруг него.
«Я… мог бы», — снова выдавил из себя Тэд.
«Ага, Горман». Улыбка Билли превратилась в презрительную усмешку. «Хорошо. Конечно». Он наклонился еще ближе, его нос почти коснулся носа Тэда. «Тогда я тебя вызываю. Я тебя вызываю дважды. Я тебя, черт возьми, вызываю трижды, пидор. У тебя даже смелости не хватило подняться на крыльцо».
Тэд огляделся, посмотрел на остальных, на своих друзей, на парней, с которыми он играл в стикбол. На тех, кто играл в «выбей банку». Все эти ребята в кепках, надвинутыми на лоб, половина из них в рубашках на размер больше, доставшихся им от отцов или старших братьев; у некоторых были слишком длинные руки или ноги, словно они ждали, когда остальная часть их тела поскорее вырастет; все эти дети, которые были очень похожи на него.
Все они смотрели на него в ответ. Никто не произнес ни слова. Теперь все зависело от Тэда.
Он словно оказался в туннеле, из которого есть только два выхода. Он мог взять свои слова обратно, и тогда остальные, вероятно, больше никогда с ним не заговорят. Или же он мог пойти и войти в этот дурацкий дом.
Билли не хотел это оставлять. "Ну и что ты собираешься делать, пидор?"
Один из парней усмехнулся. Темнело. С озера поднялся холодный ветерок.
Он услышал другие голоса чуть выше по улице. Билли помахал всем остальным, чтобы они спрятались за кустами.
Шесть человек прошли через ворота поместья Штауф. Они поднялись по тропинке к входной двери.
Тэд почувствовал резкий укол в ребра.
«Там!» — хриплым, почти шепотом крикнул Билли. — «Ты не будешь один, Горман. В дом зашла целая куча людей».
Дом старика Генри Штауфа. Дом игрушечника. У каждого, кого знал Тэд, дома была игрушка Генри Штауфа. Ну и что, если ты никогда не видел, чтобы кто-то входил или выходил из дома старика Штауфа? Что такого плохого в доме, построенном игрушечником?
«Так что же, черт возьми, ты выберешь, Горман?» — настаивал Билли.
«Я это сделаю», — услышал Тэд свой собственный голос. Остальные дети затаили дыхание. «Я сказал, что могу — и я это сделаю».
Билли всё ещё не успокаивался. «Да. Но пари подразумевает, что ты пройдёшь по всему дому. По всем комнатам. Не просто быстро зайдёшь и выйдешь, как кролик».
Тэд кивнул. Он наблюдал, как кто-то входит в дом.
«Я не буду один», — подумал он. «Там будут и другие люди. Я не буду один».
«Давай». Один из детей захихикал. Кто-то подтолкнул Тэда. «Давай».
Тэд стоял. Вечерний ветерок обдувал его, заставляя пропитанную потом рубашку прилипать к спине. Дети слонялись здесь с ужина. Уже темнело. Отец скоро позовет его домой.
Сколько времени ему понадобится, чтобы осмотреть какой-нибудь обшарпанный старый дом? Он заставит Билли Дамфи взять свои слова обратно.
Он направился к дому. Голоса других детей затихли позади него, когда он поднимался по тропинке. Ему показалось, что он увидел не одну пару светящихся глаз, наблюдавших за ним из кустов, пока он проходил мимо.
«Внутри уже есть другие люди», — подумал он. «Насколько всё может быть плохо?»
Его шаги звучали глухо, когда он поднимался по изношенным ступеням перед домом. Он не мог просто войти через парадную дверь. Именно туда ушли те шестеро взрослых. Возможно, он и радовался их присутствию, но ему было бы гораздо удобнее войти и выйти, прежде чем они узнают о его визите.
Он повернул налево и прошел по крыльцу, которое тянулось вдоль всего дома. Может, ему удастся найти открытое окно.
Первой комнатой, в которую он заглянул, оказалась столовая, где были расставлены столы на семь человек.
Из соседнего окна открывался вид на кухню. На плите стояла огромная металлическая кастрюля. Он почувствовал какой-то запах, даже сквозь окно. От этого у него задергались ноздри. Кухня была маленькой, с дверью, ведущей в кладовку сбоку.
Окно было плотно закрыто, но в нижней части рамы был участок, где она немного прогнила. Если бы он только смог просунуть туда пальцы, то, возможно, смог бы открыть окно снаружи.
Ему удалось просунуть кончики обеих рук в узкое пространство так, что пальцы коснулись нижнего края окна. Он потянул вверх, но окно не сдвинулось с места.
Он глубоко вздохнул и попробовал снова. Окно прогнулось на полдюйма.
Он услышал голоса откуда-то изнутри. Он замер, руки все еще держали окно.
Голоса затихли.
Он толкнул еще раз, и окно прогнулось еще на пару сантиметров. Еще один рывок, и отверстие показалось достаточно большим, чтобы просунуть туда голову.
Он просунул голову и плечи в проём, затем оттолкнулся ногами, смягчив падение руками, и, словно змея, скользнул в кухню.
Запах от кастрюли здесь был гораздо сильнее. От него Тэда чуть не стошнило. Он не пах ничем из того, что когда-либо ел — или что когда-либо захотел бы съесть.
Он снова повернулся к окну. Лучше закрыть его, чтобы не осталось никаких следов его пребывания здесь.
Окно захлопнулось от малейшего прикосновения. Почему у него возникло ощущение, что оно больше не откроется?
Где-то позади него, в глубине дома, он услышал женский крик.
Даттон услышал крики и ответные вопли, когда кто-то бросился на помощь женщине. Даттон был один. Каким-то образом они все разошлись. Он задавался вопросом, не имеет ли к этому какое-то отношение и Штауф.
Он начал думать, что здесь ничего не происходит случайно. Штауф был где-то неподалеку и наблюдал за всем происходящим.
Штауф ожидал, что все побегут навстречу крикам. Или, может быть, в этом и был смысл — может быть, Штауф искал кого-то, кто не пойдёт за толпой, кто уйдёт сам по себе, независимо от того, что происходит с остальными. Это определённо стоило попробовать. Поэтому Даттон продолжил идти в противоположном направлении, по коридору и вверх по лестнице на второй этаж.
В пяти комнатах наверху были таблички с именами: одна для двух Ноксов, и по одной для остальных гостей. Он быстро прошел по коридору к комнате со своим именем и повернул ручку. По крайней мере, эта дверь открылась без проблем.
В комнате было совершенно темно, и тусклый свет из коридора почти не проникал сквозь мрак. Даттон нащупал выключатель на стене, но справа от двери его не было. Он потянулся рукой влево.
И он услышал музыку.
Сначала звук был отдаленным. Пение хора. Но с каждой нотой он становился все громче, словно хор находился где-то в доме и приближался к тому месту, где стоял Даттон.
Может, шум доносился из коридора? Каким-то образом дверь захлопнулась за ним. Он нащупал ручку, но не смог найти ни дверь, ни стену, ничего. Теперь ему казалось, что он стоит посреди огромного, пещерного пространства. И казалось, будто хор находится здесь вместе с ним.
Хор полунапевал, полупел на каком-то языке, которого Даттон никогда раньше не слышал. Но если они ходили по комнате вокруг него, почему не было никакого освещения, чтобы направлять их?
Пение стало еще громче. Даттон подумывал о том, чтобы позвать кого-нибудь, чтобы сообщить им, что здесь еще кто-то есть.
И звук становился все громче, невыносимо громким, словно хор проник ему в череп. Голова пульсировала от музыки; аккорды отдавались в костях; барабанные перепонки вот-вот лопнут от громкости.
Почему это происходит? — подумал Даттон. Это совсем не похоже на те секреты, о которых Штауф писал в письме. Он закрыл уши, тщетно пытаясь облегчить боль. Неужели безумный игрушечник просто заманил сюда своих гостей, чтобы убить их одного за другим?
Даттон закричал, песня теперь звучала так громко, что, несомненно, разорвала бы ему голову на куски.
И тут появился свет, и звук исчез.

Джулия Хайне поднялась наверх, чтобы немного отдохнуть. Вино, хоть и горькое, было очень крепким. Казалось, настало подходящее время, чтобы найти свою комнату и насладиться несколькими минутами тишины и покоя.
Но она не успела пробыть там и пяти минут, как услышала крики.
Она долго сидела на кровати, пока не убедилась, что крики настоящие. Иногда, под воздействием алкоголя, ей случалось видеть и слышать то, чего на самом деле не было. Но крики продолжались, и она пошла проверить, что происходит.
Ей не нужно было далеко идти. Крики доносились из соседней комнаты. Она постучала в дверь, но ответа не получила.
Она толкнула дверь, отступив на шаг на случай, если по ту сторону скрывается что-то опасное.
Но там не было ничего, ничего, кроме Брайана Даттона, который крепко держался за голову, словно она вот-вот лопнет.
Брайан прервал свой крик и уставился на Джулию.
Других звуков не было.

У Элинор не осталось голоса, чтобы закричать.
Но кровь не переставала литься. Она капала на нее капля за каплей. Ее голова, платье, все тело были покрыты кровью.
«Нет…» — это все, что она смогла сказать. «Нет».
Эта штука цеплялась за её лодыжку.
«Нет!» — простонала она.
«Элинор, остановись! Из-за чего ты плачешь?»
Она моргнула, затем подняла взгляд. Это был её муж. Эдвард пришёл её спасти! Она подняла руки, чтобы показать ему кровь. Но крови там не было. Её руки и одежда были влажными, и ничего больше.
Эдвард протянул ей руку и поднял с пола подвала. Еще одна капля — воды — брызнула Элинор на лоб.

"Мистер Темпл?"
Он не хотел отводить взгляд.
В тот же миг, как он оторвал взгляд от этой твари, она пробьёт стеклянные двери и поглотит их всех. Или, может быть, ей и не нужно было ломать двери. Может быть, она просто ждала момента, чтобы просочиться сквозь малейшую трещину, проникнуть в щели дверного проёма и поглотить всё, что находится за дверью.
"Мистер Темпл!" — снова произнес голос.
Наконец он отвернулся и увидел молодую женщину, Мартину, которая стояла и смотрела на него. Но она ничуть не выглядела испуганной. Скорее, ей даже показалось, что она забавляется.
Разве она не видела?
«Э-э, мистер Темпл? Что-то не так?»
Он указал на двери, не в силах подобрать слова.
Он указал пальцем и оглянулся на то, что приближалось к ним. Но к дверям ничего не прислонилось.
В саду стоял лишь лёгкий туман. Двери были покрыты мельчайшими, похожими на драгоценные камни, каплями дождя.
Никакая фигура не прижималась к стеклу. Больше ничего.
«Штауф, — подумал Темпл. — Это была первая из его уловок».
Но это было настолько реально. Настолько ужасно.
Темпл понял, что это волшебство. И он заподозрил, что это лишь первый из многих трюков.
На ум пришли слова "начальные ходы".
Он повернулся к Мартине Берден, которая покачала головой и улыбнулась, словно все еще ждала, когда он с ней пошутит.
Когда ему наконец удалось заговорить с ней, его голос был прерывистым, сухим шепотом.
«Позовите остальных. Нам нужно поговорить».

Штауф чрезвычайно гордился своим домом. Помимо роскошных комнат, там были потайные входы, скрытые коридоры и множество совершенно специальных устройств — всё это в преддверии этой ночи. «Эта вечеринка», — поправил он себя, — «именно так было написано в приглашении для гостей». Он не сказал им, насколько необычной будет эта вечеринка и насколько она будет интересна только одному.
Он задавался вопросом, сколько из них догадаются о его истинном предназначении, прежде чем умрут?
Теперь он наблюдал за ними и слышал их, подслушивая с помощью своих специальных игрушек. Гости так охотно танцевали под его мелодии. Он был бы счастливее, если бы они были марионетками, а он дергал за ниточки. Хотя они только что вошли в дом, Штауф был уверен, что новые гости его не разочаруют. В конце концов, он выбрал каждого из них совершенно индивидуально.
Прежде всего, он тщательно выбирал людей, находящихся в сложных ситуациях. Такая информация легко доходила до человека с такими ресурсами, как у Штауфа. Он знал — ещё до того, как были разосланы приглашения, — что все его гости отчаянно нуждаются в помощи, каждый по-своему; настолько отчаянно, что воспримут приглашение Штауфа как подарок судьбы, возможно, как последнюю надежду, и поспешат на встречу.
А как поживали его шесть гостей? Он окинул взглядом комнату за комнатой, словно изучая меню. Ах, вот Эдвард и Элинор Нокс — любящая пара. Вот только Эдвард был настолько самовлюблён, что не видел никого другого, а Элинор полностью зависела от него, ожидая, что Эдвард сделает для неё всё, кроме дыхания. Вместе они были идеальными жертвами, готовыми к самопожертвованию. В конце концов, кто-то должен был показать другим путь.
И кто же это, как не прекрасная Мартина Берден, грациозно дефилировала по коридору? До того, как Штауф разбогател, многие женщины отворачивались от него, презирали его, смеялись ему в лицо. Женщины, подобные прекрасной Мартине, облаченные в атрибуты высшего общества. Зачем им вообще было смотреть на жалкий экземпляр вроде Штауфа в погоне за богатством и властью?
Штауф усмехнулся. Он покажет Мартине, что такое настоящая власть.
И кто же следует за Мартиной в комнату, как не Брайан Даттон — непревзойденный бизнесмен. Брайан, вероятно, даже не помнил, как, когда Штауф только открыл свой магазин игрушек, он обещал, а потом не выполнил обещание доставить большую часть полок и оборудования. На этот раз Штауф позаботится о том, чтобы сделка состоялась. Штауф всегда выполнял свои обещания. Прежде чем их небольшая вечеринка закончится, он заставит Брайана продать все, даже свою душу.
Джулия Хайне, шатаясь, вошла в дверной проем. Он испытывал к Джулии особую привязанность. Он видел в ней нечто вроде женского аналога того Штауфа, каким он был до того, как голоса изменили его жизнь навсегда. Ему нужно было сделать что-то особенное для Джулии до окончания вечеринки.
И, пожалуй, больше всего — Гамильтон Темпл, добившийся успеха на иллюзиях. Как же Штауф завидовал той непринужденной грации, с которой Темпл когда-то заставлял вещи появляться и исчезать по своему желанию. Штауф собирался дать Темплу отпор магии. В этом месте Штауф определял, что реально.
Финальная игра началась. И, оценив соперников, Штауф был абсолютно уверен в победе.

16
Гамильтон Темпл стоял спиной к стеклянным дверям, которые еще несколько минут назад казались порталом для какого-то существа из мира кошмаров.
Судя по выражениям лиц остальных, он был не единственным, кто пережил подобное неприятное событие. Элинор Нокс сидела рядом с мужем. С бледным лицом она не могла оторвать глаз от Эдварда. Джулия Хайне сидела в кресле с подлокотниками, потягивая вино и куря сигареты, словно эти две вещи могли заполнить весь ее мир. Мартин Берден расхаживала по комнате, изучая книжные полки с поддельными книгами. Время от времени она находила настоящие книги, которые затем вынимала и бросала на пол. Выражения ее лица во время разговора остальных указывали на то, что она считала все это пустой тратой времени.
Брайан Даттон стоял у камина и тихо рассказывал свою историю: «Она тянулась и тянулась, заполняя мою голову. Я слышал пение наверху — словно безумный хор!»
Джулия Хайне издала лающий звук, наполовину кашлянула, наполовину рассмеялась. «Я ничего не слышала. Только ты — в своей комнате. Кричал как сумасшедший».
Даттон смотрел на Джулию, одновременно сердитый и растерянный, словно не зная, чему верить.
«И я увидела кровь», — прошептала Элинор, крепко сжимая руку мужа.
Ее муж отшатнулся. Это Эдвард нашел свою жену. Судя по его презрительному выражению лица, Нокс, видимо, вообще не видел никакой крови.
Мартина остановилась, чтобы улыбнуться Ноксу. «Как ужасно», — произнесла она.
Нокс покачал головой и улыбнулся в ответ, словно они были обычными людьми, просто подыгрывающими своим нервным соседям по комнате.
Темпл откашлялся, чтобы привлечь внимание собеседников.
«И я…» — начал он. «Ну, я не знаю, как описать то, что я увидел». Он махнул рукой в сторону стеклянных дверей, как будто они могли помочь ему объяснить. «Позвольте мне просто сказать, что никто из вас не хочет этого видеть. Это было слишком…»
Джулия Хайне встала, закатив глаза к потолку. «А мы, остальные, абсолютно ничего не видели. Как скучно». Она отряхнула юбку. «Предлагаю всем поужинать».
Нокс подошел ближе к Мартине.
«Думаю, нам следует съесть суп». Он мог обращаться ко всем, но его взгляд был прикован к женщине в красном.
Казалось, они использовали любую возможность, чтобы поговорить или обменяться взглядами. В данный момент Элинор выглядела слишком расстроенной, чтобы это заметить. Возможно, ее муж постоянно так делал. Сейчас Темпл думал, что у них есть более серьезные поводы для беспокойства.
Во всем этом должна была быть какая-то закономерность. Почему одни из них стали жертвами уловок дома, некоторых особых сюрпризов Штауфа, в то время как другие ничего не видели и не чувствовали? На мгновение ему, Даттону и Элинор показалось, что они попали в ад. И он боялся, что это только начало настоящего плана Штауфа, что их всех ждет нечто еще худшее.
Несколько других гостей, казалось, начали расходиться в сторону коридора. Как ему заставить их отнестись к ситуации серьезно?
«Подождите!» — крикнул им вслед Темпл. — «У нас должны быть какие-то правила. Мы должны объединиться, держаться вместе».
Мартина бросила на него испепеляющий взгляд. «Не будь занудой, дорогой».
Эдвард Нокс, душа компании, рассмеялся. «Это игра. Именно поэтому нас и пригласили. Игра! Каждый сам за себя…» — он улыбнулся, глядя на Мартину, — «…или сам за себя. Сумасшедший старик Штауф наблюдает за нами, пугает нас. Наблюдает, как мы разгадываем его загадки. Только он знает правила».
Темпл мог лишь смотреть в ответ на пухлого, самодовольного Нокса. У этого человека не было воображения — недостаток, который в таком месте мог бы стать причиной смерти. Но Нокс и Мартина не могли оторвать друг от друга глаз. Их волновали совсем другие вещи, помимо мистера Штауфа.
Темплу нужно было объяснить опасность, заставить их понять. Но ни у кого не было времени, все отвернулись. Никто, казалось, не воспринимал его всерьез; ужин был гораздо важнее, чем планирование спасения их жизней.
Темпл полагал, что так и должно быть. У каждого из них были свои причины оставаться. Несомненно, именно поэтому Штауф выбрал их в первую очередь. Многим из них это место обещало деньги, власть или, может быть, даже немного секса. Они не собирались легко отказываться от своих мечтаний, даже если на их пути встанет один-два кошмара.
Но никто из остальных не хотел работать вместе. И уж точно никто из них не хотел уходить. Темпл должен был признать, что и он не хотел уходить. Часть его самого хотела остаться даже больше, чем раньше. Эти «необъяснимые явления», которые пережили многие из них, возможно, все-таки были настоящей магией.
Но он был еще больше убежден, что, просто потому что их пригласили в дом Штауфа, им не обязательно подыгрывать игрушечнику. Возможно, он мог бы поговорить с некоторыми из остальных по отдельности, как-то убедить их в здравом смысле, объяснить им, насколько лучше будут их шансы, если они будут действовать сообща.
Несомненно, у Штауфа было много секретов. Чем больше из них знали Темпл и остальные, тем выше были их шансы на выживание.
Никто из них не мог постичь истинную глубину своих бед; Штауф мог привести их сюда за что угодно, даже за убийство. Когда Темпл подумал об этом таким образом, последнее замечание Нокса показалось еще более пугающим.
Только Штауф знает правила.
Джулия Хайне пошла на кухню и понюхала большой металлический котел. Она выключила огонь под супом как раз перед тем, как присоединиться к остальным в библиотеке. Суп уже не кипел, но все еще пах очень тепло и очень аппетитно. Она глубоко вздохнула, у нее потекли слюнки. Либо Штауф сам был отличным поваром, либо он нанимал лучших из лучших. Хотя ни хозяин, ни кто-либо из его слуг не удосужились показаться. Джулия задумалась, что же должны были сделать гости, чтобы заслужить такую честь.
Она оглядела кухню. Она была обставлена хорошим набором кастрюль и сковородок, но казалась немного маленькой и тесной для дома таких размеров: большие духовки и столешница были настолько громоздкими, что едва хватало места, чтобы пройти. И тут… она повернулась.
Она увидела позади себя открытую кладовую, заполненную полками, на которых стояли банки и коробки с продуктами.
Джулия нахмурилась. Что-то странное было в том, как все эти разноцветные упаковки были сгруппированы на полках, освещенные единственным верхним светильником, который выделял их на фоне темного дерева окружающих стен. Казалось, они образовывали какой-то узор. Еще одна загадка Штауфа, подумала она? Особенно со всеми этими банками на верхних полках, каждая из которых была помечена одной буквой. Где-то здесь скрывалось послание; все эти буквы могли образовывать слова. Возможно, их нужно было расположить в особом порядке.
Она пожалела, что не взяла с собой бокал вина. Алкоголь всегда помогал ей забыть о проблемах и сосредоточить мысли. Впрочем, возможно, сначала ей стоит немного подумать над этой загадкой, а вино принести попозже.
Она вытащила одну банку и поставила на её место другую, затем вторую и третью, всегда стараясь сохранять одинаковое расстояние между банками. Этот узор должен был стать частью головоломки.
Да, из банок можно было составить слова, а из слов — предложение. Она нахмурилась, сосредоточившись на перестановке букв. В каком-то смысле всё это имело смысл.
«Да», — пробормотала она себе под нос, — «вот оно. Это… нет, не совсем…» Она едва сдерживала смех. Она собиралась разгадать одну из загадок Генри Штауфа.
Но что будет, если она решит загадку? В записке Штауфа об этом было сказано не очень ясно. Теперь, когда она подумала об этом, записка, по сути, вообще ни о чём не говорила. По крайней мере, она должна получить приз.
Слова встали на свои места, когда она передвинула последнюю банку.
«Вот!» — объявила она всему миру. «Я разгадала загадку!»
За её спиной пузырился горшок.
Но ведь печка была выключенп, не так ли?
Джулия снова повернулась к плите.

Это было ближе, чем хотелось Тэду.
К этому моменту он уже обыскал большую часть первого этажа, ища хоть какой-нибудь способ выбраться отсюда; все комнаты, кроме той, где проходило собрание. Но на этом этаже было несколько дверей, которые не открывались, а входная дверь была наглухо заперта. Ни одно из остальных окон тоже не поддавалось. Поэтому он вернулся сюда, на кухню, надеясь воспользоваться тем же окном, через которое вошёл.
Но женщина вошла почти сразу за ним, так близко, что чуть не споткнулась о него.
Она этого не заметила. Выглядела она так, будто выпила. Казалось, ей хотелось только стоять у шкафа и передвигать эти дурацкие банки, постоянно разговаривая сама с собой.
Она была полностью поглощена этими банками. По крайней мере, это дало Тэду шанс выбраться оттуда. Его ботинки едва коснулись линолеума, когда он прокрался мимо нее.
Чем больше он изучал это место, тем больше убеждался, что нужно быть сумасшедшим, чтобы ступить в такой дом. Поэтому поведение женщины его нисколько не должно было удивлять. Просто еще одна жуткая деталь этого безумного дома.
Конечно, кем это все сделано?
Он окажется в ловушке, если не найдет выход. Он перепробовал почти все на этом этаже. Он слышал, как некоторые из остальных начали расходиться. Эта встреча, должно быть, закончилась. Теперь они, наверное, будут повсюду. Каждый раз, когда он видел кого-то из этих сумасшедших, ему еще меньше хотелось встретиться с ними.
Куда бы он пошёл?
Он вышел из кухни в коридор, соединявший все комнаты, и посмотрел через прихожую на величественную, изогнутую лестницу. Достаточно было открыть незапертое окно и спуститься на веранду внизу, чтобы выбраться через второй этаж. Возможно, выход ждал его наверху.

Темпл расхаживал по коридору на втором этаже.
На каждой спальне было написано имя. Шесть комнат выстроились вдоль коридора на втором этаже, шесть дверей с шестью именными карточками. И, как обычно, были запертые двери. Штауф любил хранить свои секреты.
Но была и седьмая комната, безымянная. Темпл первым открыл её дверь и увидел, что комната от пола до потолка заполнена играми. Для таких, как Генри Штауф, это была бы очень особенная комната; она заслуживала более тщательного изучения. Но сначала он вернётся в коридор и найдёт дверь со своим именем.
Таблички с именами показались на удивление проявлением заботы, особенно учитывая, как мало гостеприимства они получили от отсутствующего хозяина. По крайней мере, Штауф не хочет, чтобы мы гадали обо всем, подумал Темпл. Конечно, размещение конкретных людей в конкретных спальнях может быть частью коварного плана Штауфа. Если у Штауфа вообще есть коварный план. Темпл вздохнул. Слишком много вопросов.
И только Штауф знал ответы.
Он посмотрел в конец коридора и увидел Элинор Нокс, стоящую в одиночестве. Ее муж исчез. Для фокусника не стало неожиданностью, что он не видел Мартину Берден и в последние несколько минут.
Он подошёл сзади к миссис Нокс. Она просто смотрела на закрытую дверь перед собой, погруженная в свои мысли. Он почувствовал, что должен что-то сказать, чтобы объявить о своём присутствии.
«Это, должно быть, ваша комната», — сказал он, указывая на небольшую карточку, прикрепленную к двери.
Элинор Нокс безжизненно подняла глаза, словно недавние события лишили ее всех эмоций. «Я… я не хочу входить», — призналась она после секундного колебания. «Я все еще… дрожу».
Темпл улыбнулся. «Не больше, чем я», — подумал он, но не произнес вслух. Такое соглашение сейчас было совсем не нужно Элинор Нокс.
«Бояться нечего», — ответил он. «Просто уловки Штауфа». Слова прозвучали успокаивающе. Он просто не знал, правда ли это. Возможно, он говорил это, чтобы успокоить себя так же, как и миссис Нокс.
Она положила руку на дверную ручку и приоткрыла дверь. Она оглянулась на Темпл. «Ты будешь в своей комнате?»
«Да. Или в игровой комнате». Темпл указал вниз по коридору на открытую дверь.
Он повернулся, чтобы уйти, но Элинор окликнула его, словно отчаянно не желая оставаться одной.
«Все мы чего-то хотим», — быстро сказала она. «Поэтому мы здесь, не так ли?»
«Полагаю, да», — улыбнулся Темпл.
«Чего ты хочешь?» — настаивала Элинор.
Темпл на мгновение отвел взгляд. Какова была его истинная причина пребывания здесь? Каково было его сокровенное желание? Он и не подозревал, что когда-нибудь решится признаться в этом. Он рассмеялся. «Ничего особенного. Просто… я всю жизнь был сценическим фокусником. И мне хотелось бы узнать… существует ли настоящая магия? Знает ли об этом Штауф? Может ли он мне это рассказать…»
Теперь, произнося это вслух, он понял, что всё это звучит немного глупо. Но Элинор Нокс, похоже, этого не заметила. Вместо этого она отвернулась и заговорила в ответ.
«Мне… нам… нужен какой-то выход, какой-то способ начать жизнь заново. Эдвард втянул нас в такие долги. Денег нет, и…» Ее голос затих, когда она покачала головой.
Темпл подумал, что интересно, как она говорила о проблемах мужа, словно его потребности были важнее любых её собственных. Он задавался вопросом, чего же Элинор Нокс на самом деле хочет для себя — если она вообще может признаться, что чего-то желает.
«А что насчет остальных?» — спросила она.
Темпл нахмурился. Чего же на самом деле хотели остальные?
«Я не знаю». Темпл подозревал, каковы могут быть их мотивы, но хотел бы, чтобы они сами высказались — если им когда-нибудь представится такая возможность.
А кто знал, каковы их шансы? Все ждали, когда Штауф сделает следующий шаг.

17
Решив осмотреть свою спальню, Темпл направился по коридору к комнате со своей именной табличкой, гадая, какие еще сюрпризы может приготовить отсутствующий хозяин.
Когда он открыл дверь и вошёл, его первой реакцией был смех.
Он вошёл в комнату в поисках какой-нибудь новой головоломки или игры, какой-нибудь подсказки к коварному плану Штауфа. Он даже приготовился к очередному кошмарному образу от Штауфа, хотя, по крайней мере на данный момент, эти образы, похоже, были розданы одному из клиентов.
Он никак не ожидал такого поворота событий. Место выглядело как музей магии, с витринами, заполненными атрибутами этого ремесла: от карт и плащей до цепей. Но жемчужиной коллекции, венцом всего интерьера, было украшение стен спальни. Здесь, в рамках и бережно хранившиеся под стеклом, висели плакаты с величайшими триумфами Гамильтона Темпла.
"ТОЛЬКО В ТЕЧЕНИЕ ЧЕТЫРЕХ НЕДЕЛЬ В ОДЕАНЕ!"
"ПОСМОТРИТЕ, КАК ЖЕНЩИНУ РАСПИЛИЛИ ПОПОЛАМ!"
«НАКОНЕЦ-ТО РАСКРЫТА ТАЙНА ДРЕВНЕГО СФИНКСА!»
"ПОСМОТРИТЕ НА УДИВИТЕЛЬНЫЙ ИНДИЙСКИЙ ТРЮК С ВЕРЕВКОЙ!"
«ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ТУРНЕ ПЕРЕД КОРОНОВАННЫМИ ГЛАВАМИ ЕВРОПЫ!»
"СМОТРИТЕ, КАК ГАМИЛЬТОН ТЕМПЛ ОБМАНЫВАЕТ СМЕРТЬ!"
Темпл был удивлен, насколько ему понравилось увидеть эти фрагменты своей личной истории. Он не видел многих из этих плакатов уже много лет. Он был поражен тем, что некоторые из них все еще сохранились. Шум вокруг некоторых из них немного приукрашивал правду, например, тот, что был про «Коронованные головы Европы». Он выступал пару недель в лондонском Ист-Энде, и однажды вечером кто-то сказал, что в зале был барон или что-то в этом роде. Это было самое близкое, что Темпл когда-либо видел к короне.
Но зачем здесь были все эти плакаты и прочая атрибутика?
Эта невероятно богато украшенная комната могла бы стать настоящим святилищем, посвященным карьере Темпла. Темпл знал, что у Штауфа практически неограниченные средства, и, похоже, на эти деньги он объездил всю страну, а может, и весь мир, в поисках сувениров, связанных с жизнью Гамильтона Темпла.
Он предположил, что каждому нужно хобби, и, похоже, хобби Штауфа было «Гамильтон Темпл».
Но почему? Зачем идти на такие крайности ради человека, которого Штауф никогда не встречал? Было ли это проявлением уважения или зависти? Считал ли он Темпла коллегой по экзотическому ремеслу или конкурентом, тем, кого нужно бросить вызов и превзойти в демонстрации магической мощи?
Темпл задался вопросом, не найдется ли в этой комнате что-нибудь, что могло бы дать ему ответы.
Он поднял несколько цепей. В молодости Темпл обычно завершал свои выступления сложными трюками с освобождением. Возможно, давным-давно Штауф был одним из зрителей выступлений Темпла.
«Надежная работа», — пробормотал Гамильтон, тряся цепями. «Даже Гудини не использовал такой тяжелый груз…» Эти цепи, по правде говоря, могли бы быть слишком прочными для трюка с побегом; Темпл задавался вопросом, сколько классических фокусов Штауф на самом деле знал.
Он положил цепи обратно на стол и подошел к витрине на противоположной стороне кровати. Там, на верхней части витрины, стоял цилиндр фокусника, такой, какой Темпл носил в начале своей карьеры, до того, как решил, что тюрбан выглядит гораздо загадочнее.
Ах, волшебная шляпа. Для многих сценических фокусников она, наряду, возможно, с волшебной палочкой, была самым важным инструментом. По внезапному порыву Темпл снял свой тюрбан и примерил шляпу. Она, конечно же, идеально подошла.
Темпл дотронулся до шляпы на своей голове. «Возможно, — сказал он со смехом, — в этом и заключается секрет власти Штауфа».
Темпл заколебался. Он почувствовал что-то, когда прикоснулся к шляпе, искру, сначала похожую на статическое электричество, пока она не прошла через его руку и предплечье к туловищу.
В Темпле царила другая атмосфера, прилив энергии.
Возможно, эта старая цилиндрическая шляпа все-таки обладала какой-то странной силой.
Он резко обернулся, оглядываясь по сторонам. Комната теперь выглядела иначе. В воздухе мерцали искорки света, словно волны энергии. Темплу показалось, что он вот-вот протянет руку, схватит эту энергию и заставит её делать с ним всё, что захочет.
Черт, он же был фокусником, не так ли? Может, пора немного поколдовать?
Но сначала ему нужна была красивая ассистентка!

Брайан Даттон отправился на поиски голосов. Он уже однажды слышал этот хор. Он знал, что услышит его снова.
Он медленно шел по коридору второго этажа, высматривая и прислушиваясь к любым необычным звукам. Но вместо хора он услышал дикий смех.
Звонок доносился из спальни, расположенной напротив его собственной. Дверь была слегка приоткрыта. Он открыл дверь и вошел.
Там, посреди комнаты, сидел Гамильтон Темпл, кружился и смеялся как идиот.
«Темпл?» — окликнул Даттон пожилого мужчину. — «Что это за шум?»
Но Гамильтон Темпл не ответил. Вместо этого он потянулся обеими руками к своей кровати. Даттон посмотрел туда, куда указал Темпл. Там, где мгновение назад ничего не было, стояла прекрасная женщина.
«Да!» — крикнул Темпл.
«Темпл!» — снова крикнул Даттон. «Что, черт возьми, ты делаешь?»
Но старый маг либо не слышал Даттона, либо не хотел слышать. Он снова указал на кровать, на очаровательную молодую женщину, которая протянула руки к обоим мужчинам. И она изменилась. Казалось, она стареет, на десять лет за десять секунд. Ее лицо и руки покрылись морщинами, волосы из каштаново-коричневых стали серебристыми.
Но на этом изменения не закончились. Тело женщины сморщилось, кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Она на мгновение попыталась вырваться, а затем упала на кровать, словно мертвая. В ее плоти появились дыры, из которых ползали личинки.
Даттон хотел выбежать из комнаты. Зачем Темпл это делал? Что он надеялся доказать?
«Прекратите!» — крикнул Даттон. «Прекратите то, что вы…»
Но Темпл, казалось не слышит, словно какое-то заклинание, которое он сотворил, захватило и самого мага.
Тело женщины на кровати начало раскалываться надвое. Потрясающий ветер наполнил комнату, дуя не из окон или коридора, а изнутри тела. Картины стучали по стенам. Откуда-то донесся лязг цепей. Часть Даттона все еще хотела уйти, убежать как можно дальше отсюда, но он не мог пошевелиться, словно его ботинки были прибиты к полу.
И женщина продолжала распадаться. Даттону показалось, что он увидел что-то глубоко внутри трупа, движущуюся тень, ожидающую, когда тело расколется надвое, ожидающую освобождения.
«Нет!» — закричал Даттон, но его голос затерялся в ветре.
Но то, что происходило, — движущаяся тень — уже появлялось.
Темпл стоял неподвижно, как солдат, без малейшей сутулости от возраста. Он сжал кулак.
«Стоп!» — крикнул он.
Ветер стих, и женщины не стало.
Даттон пристально смотрел на Темпла. Почему-то ему казалось, что они едва выжили после события, которое могло обернуться катастрофой. Что здесь происходит?
Гамильтон Темпл посмотрел на шляпу в своих руках. Она упала с его головы в тот момент, когда женщина — и то, что находилось внутри неё и пыталось вырваться наружу — исчезло.
Он моргнул и покачал головой, отчасти от недоверия, отчасти чтобы прояснить мысли. Когда же Даттон вошел в комнату?
Поначалу он думал, что контролирует магию. Он был переполнен маниакальной энергией и был уверен, что может направлять её куда угодно. Но по мере развития событий стало казаться, что магия, если это действительно была магия, взяла над ним верх.
Началось все довольно неплохо. Он подумал о прекрасной ассистентке, и вот она. Но она начала стареть с невероятной скоростью, плоть начала гнить, отрываясь от костей. На мгновение Темпл подумал, что и он сам это сделал — возможно, это была ошибочная мысль о силе жизни и смерти, которая мгновенно изменила смысл создания волшебной шляпы Штауфа.
Но затем женщина начала раскалываться надвое, словно дикая пародия на распиливание своего помощника пополам. Темпл понял, что это видение неподвластно его контролю. И в то же время он увидел, что глубоко внутри женщины таится еще один из кошмаров, которые Штауф любил устраивать своим гостям. Эмоции Темпла нахлынули внезапно. Он ужасно испугался и так же решительно решил, что кошмар Штауфа не сбудется.
Лишь когда Темпл положил конец этой магической драме, он понял, что всё это было представлением Штауфа, небольшим спектаклем, специально устроенным для Темпла. И, оглядываясь назад, он должен признать, что это представление показалось ему одновременно и прекрасным, и ужасным.
Он взглянул на Даттона, который все еще смотрел на него с открытым ртом, словно не знал, чему верить. Что именно фокусник должен был рассказать мистеру Даттону обо всем этом? Насколько вообще Темпл доверял Даттону?
Темпл решил, что это совсем недалеко.
«Мистер Штауф, — сказал Темпл с легкой улыбкой, — просто показывал мне несколько новых трюков».
— Это были уловки? — Даттон рассмеялся нервным смехом, совершенно без юмора. — Вы разговаривали с мистером Штауфом?
Темпл покачал головой. «Только отчасти. Я видел Генри Штауфа не чаще, чем кого-либо другого. Эти трюки достались мне».
Даттон в ответ покачал головой. «Если это всего лишь уловки, я не думаю, что хочу испортить отношения с нашим хозяином».
Разозлить Генри Штауфа? Темпл посмотрел на шляпу в своей руке.
В подобных ситуациях ничего нельзя было поделать. В этой магии, как и в видениях, которые он видел в библиотеке внизу, было что-то, что поразило Темпла как глубоко зловещее. Он ожидал, что Штауф попытается заманить своих гостей в это зло; зло, а может быть, и смерть. Темпл размышлял, что только оказавшись на неправильной стороне Штауфа, некоторые из них смогут выжить.
Возможно, подумал Темпл, ему все-таки стоит поделиться некоторыми своими опасениями с Даттоном. Но, когда он оглянулся на дверь, где стоял Даттон, тот  уже ушел, сосредоточившись на своем деле, которое он выполнял до того, как демонстрация Темпла прервала его. Дело, несомненно, задуманное Генри Штауфом.
Темпл снова посмотрел на шляпу. Какая бы сила ни была в ней, теперь она исчезла. Это была, как он и сказал, очередная уловка Штауфа.
Генри Штауф, очевидно, хотел дать Темплу почувствовать вкус своей власти.
Это и вкус, и вызов. В конце концов, Темпл в итоге смог взять под контроль заклинание Штауфа.
Темпл принял бы вызов Штауфа. Если бы здесь действительно существовала магия, Гамильтон Темпл присвоил бы её себе.

18
Открыв дверь и войдя внутрь, Элинор Нокс невольно признала, что спальня была очень хороша. Место, отведенное ей и ее мужу, было весьма хорошо обставлено, даже внушало доверие, наполнено массивной темной мебелью очень изысканного дизайна. Некоторые предметы здесь — изящные вазы, комод с резным изголовьем и витиеватыми латунными ручками — безусловно, были антиквариатом. Она пожалела, что они с Эдвардом не могут позволить себе такие прекрасные вещи. Она вздохнула. Возможно, если бы им удалось погасить долг с помощью Штауфа, они смогли бы когда-нибудь купить такие вещи.
Она посмотрела вниз на замысловатый, насыщенно-красный ковер у кровати с балдахином. Это был весьма необычный ковер, с замысловатым узором, покрывавшим все, кроме внешних краев.
«Это так красиво», — прошептала она, — «и…» Она нахмурилась, рассматривая замысловатое плетение; узор — серые, белые и черные нити, перемешанные с красными, — вдруг обрел невероятный смысл. «Это лабиринт. Я делала что-то подобное, когда была девочкой. Ты должна пойти…»
Она опустилась на колени у края ковра и начала пальцами прокладывать путь через лабиринт, следуя из одного прохода в другой. Все ее внимание было приковано к пальцам, когда они достигли сердца лабиринта, словно лабиринт мог затянуть ее внутрь, и ей предстояло идти по узким коридорам с высокими, ничем не примечательными стенами.
"...вплоть до самого центра."
Она моргнула. Стены исчезли. Она разгадала лабиринт, и каким-то образом заклинание рассеялось. Она отвела взгляд от ковра и снова села на кровать. Весь этот вечер был таким изнурительным, а ведь он только начался.
Что-то так нежно коснулось её щеки, что это могло быть просто лёгким ветерком.
Она подняла глаза. У кровати стоял молодой человек — довольно симпатичный юноша лет двадцати с небольшим, одетый так, словно сошел со страниц детской книжки, изданной сто лет назад.
Элинор откинулась на кровать. "Кто ты, черт возьми?"
Красивый молодой человек улыбнулся ей сверху вниз.
"Друг — твой друг. Ты ведь ищешь друга, не так ли?"
Она подняла взгляд на этого странного молодого человека. Его улыбка была такой теплой. Весь этот вечер был таким утомительным и запутанным. Неужели это тот самый гость, которого ждал Штауф?
А что насчёт его вопроса?
Искала ли она друга? Что ж, она, безусловно, доверилась Гамильтону Темплу, который казался добрым и заботливым человеком, несмотря на тот нелепый костюм, который он носил. Мистер Темпл очень ее успокаивал, особенно после того неприятного инцидента в подвале.
Но искала ли она чего-то большего, чем просто подтверждения своей правоты?
На протяжении всех этих долгих лет их брака она всегда находила утешение в Эдварде. Да, иногда он был с ней резок, и их брак не всегда был таким, каким мог бы быть. Но она научилась полагаться на Эдварда и на их брак — до сегодняшнего вечера.
Эдвард и Элинор, Элинор и Эдвард, а теперь Эдварда нет, одному Богу известно куда он делся. Казалось, после того, как они вошли в этот дом, ее муж стал чужим человеком. Так давно она всерьез не задумывалась о том, чего хочет сама. Она точно не хотела быть одна.
Красивый незнакомец сел рядом с ней. Она удивилась, что не отошла назад.
«Вы чувствуете себя здесь одиноким, не так ли?» — спросил незнакомец.
Да, подумала она больше всего на свете. Казалось, этот странный молодой человек мог читать её мысли. И что она к нему чувствовала?
У нее всегда были чувства к людям, которые помогали направлять ее жизнь — то, что Эдвард называл ее «чарами». Приглашение Штауфа вызвало у нее очень плохое предчувствие, и она приехала только потому, что настоял муж. Но с тех пор, как она оказалась здесь, она ничего не чувствовала, как будто все эти хорошие и плохие ощущения были от нее как-то скрыты.
То же самое произошло и с этим незнакомцем. Она посмотрела на него и поначалу ничего не почувствовала.
А что она на самом деле чувствовала? По отношению к себе?
Она чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо за всю свою жизнь.
«Да», — признала она.
Мужчина улыбнулся ей в ответ, теплой и невинной улыбкой. «Мы можем быть вместе».
Действительно ли она искала именно этого? Кого-то, кто по-настоящему заботился бы о ней, кого-то, кто посвятил бы всю свою жизнь, всё своё существо тому, чего она хотела; всем её потребностям, духовным, финансовым, физическим…
Нет! О чём она думала? А как же Эдвард? Она замужем. Всё это было неправильно. Она не могла забыть все эти годы, проведённые вместе.
«Навсегда», — прошептал красивый незнакомец.
Внезапно он поцеловал её. Она закрыла глаза, но не отстранилась. Как давно она не чувствовала такого поцелуя?
Сколько времени прошло с тех пор, как Эдвард целовал её?
Она открыла глаза и увидела, как красивый незнакомец пристально смотрит на нее в ответ.
«Ты должен кое-что для меня сделать».
Прежде чем она успела что-либо сообразить, он наклонился и что-то прошептал ей на ухо.
Она была в полном замешательстве. Он был так близко. Что означал этот поцелуй?
Что он сказал? Она была так потрясена присутствием этого незнакомца, его поцелуем, что едва расслышала слова.
Он говорил о смерти.
И кого ей пришлось убить.
Его прикосновение перестало быть нежным. Незнакомец крепко схватил её за плечо, словно хотел заставить её сделать то, что хотел. Он ухмыльнулся, глядя на её реакцию, довольный её отвращением. Она отстранилась, но его рука лишь опустилась к её предплечью. Пальцы болезненно впились в её кожу. Он усмехнулся, глядя на её боль.
«Отпустите меня!» — закричала она. «Боже, нет! Отпустите меня!»
Она попыталась вырваться из руки, которая её держала. Но это была уже не рука. Она каким-то образом превратилась в лиану: длинный, серо-зелёный и рваный усик, обвивавший её руку. Шипы разрывали её кожу, словно пальцы, сотни крошечных когтей были готовы пролить кровь, а лиана тем временем обвивала её шею.
Она закричала и попыталась подняться с кровати. Но другая лиана вцепилась ей в ногу и начала подниматься, чтобы обвить ее туловище. Лианы задушат ее прямо на месте.
Это было так безумно, так нереально, поняла она, совсем как и многое другое, что происходило в этом доме.
«Нет!» — снова закричала она. «Этого не может быть!» Это должно было быть подделкой, как та кровь в подвале, какой-то трюк, чтобы ее напугать.
Она не могла бороться с тем, чего не было на самом деле.
А затем лоза снова изменилась, превратившись во что-то, что хотя бы отдаленно напоминало человека.
Но незнакомец уже не был молод. Старый и лысый, он ухмылялся ей, от него сильно пахло алкоголем, и он притянул ее к себе для более тесных объятий.
Она уже видела этого мужчину раньше, в том магазине игрушек в центре города.
Это был Генри Штауф.
Элинор чуть не захлестнули эмоции, когда на нее нахлынули все самые ужасные «чувства». Это была истинная природа Штауфа, истинная тайна этого места, зло, поражающее своей силой. Она никогда прежде не испытывала такой отвратительной мерзости. Каким-то образом Штауф скрывал от нее это зло, пока не приблизился так близко, что больше не осталось никаких секретов. Никаких секретов, а может быть, и жизни. Что он задумал сделать с ней, с Эдвардом, со всеми остальными?
А затем Штауф исчез.
Элинор Нокс была совсем одна.

Спальня Мартины Берден была выкрашена в розовые и красные тона. «Женские цвета, — подумал Эдвард Нокс, — цвета, особенно подходящие для такой женщины, как Мартина».
Возможно, это были чудесные цвета. Но что он здесь делал? Он почувствовал себя крайне неловко, когда она втащила его в комнату и закрыла дверь. У него были другие дела и другие планы. Он пришел сюда не просто так. Что будет делать его жена без него?
Мартина посмотрела Эдварду в глаза. В ней была такая сильная внутренняя сила, что это почти заставило его забыть о дискомфорте и всех своих обязанностях.
«Ты же знаешь, что остальные попытаются нас победить». Ее голос был тихим и хриплым, едва слышным шепотом.
Он кивнул. Другие? Она имела в виду, что хочет, чтобы они — Мартина и Эдвард — работали вместе? Но он едва расслышал ее слова. Он наблюдал за тем, как сверкали ее глаза в свете, как ее полные губы произносили слоги, как двигалось ее тело, когда она притягивала его к кровати.
«Но этого можно избежать», — продолжила Мартина. «Если мы с тобой будем работать вместе». Она нежно погладила его руки, обещая еще более глубокое партнерство, чем говорила на словах.
«Мы можем разгадать загадки Штауфа. Мы можем победить». Она подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. «Ты получишь то, что хочешь, Эдвард».
Ещё один шаг. Она подняла руки к его плечам. Она коснулась его шеи. Это были прекрасные руки, пальцы такие тонкие и прохладные. «И чего ты хочешь, Эдвард?»
Он пристально посмотрел Мартине в глаза. Эдвард знал, что она способна заставить мужчину желать её. Он почувствовал, как всё ускользает, всё, кроме этих глаз, этого лица, этой прекрасной женской фигуры.
На ее губах появилась легкая улыбка. "Стоит ли мне попытаться угадать?"
Эдвард знал, что она видит его насквозь, видит пот на его лбу, видит желание в его глазах.
Она притянула его к себе, чтобы поцеловать. И он ответил ей поцелуем. В тот миг его не волновало ничего, кроме женщины перед ним.
Затем она отстранилась от него. «Я знаю, в чем заключается загадка, которую мы должны разгадать».
Что она говорила? Какая разница? Она держала его за лацканы пиджака и тянула к кровати.
«Я знаю, где это», — пробормотала она.
«Загадка», — сказала она.
«Я тебя туда отведу», — добавила она.
Эдвард Нокс хотел разгадать лишь одну загадку — ту, в которой фигурировали мужчина и женщина.
"Но сначала…" Она потянула его к себе на кровать.
Его голову наполнял её аромат, её духи и странный мускус, который пронизывал комнату. Он не испытывал подобного желания уже много лет.
Он был готов на всё ради такой женщины, как Мартина. Она снова поцеловала его и раздела. «Я могу дать тебе всё, что ты хочешь», — прошептала она. «Я могу дать тебе… всё, что ты хочешь…»
Эдварду Ноксу оставалось только согласиться.

19
Тэд увидел женщину через открытую дверь.
Она рисовала узор на ковре у кровати. Внезапно она остановилась и подняла глаза, словно кто-то с ней заговорил. На мгновение Тэду показалось, что она его увидела, но на самом деле она смотрела и разговаривала с кем-то в комнате. Однако Тэд мог видеть и остальную часть комнаты, и там никого не было.
Это было похоже на ту женщину на кухне. Возможно, все сходили с ума.
Может быть, подумал Тэд, дело в доме. Может быть, он тоже попытается свести его с ума.
Ему нужно было быть осторожным. Сумасшедшие могут сделать что угодно.
Тэд незаметно отошёл от женщины, которая ни с кем не разговаривала. Она ни разу не взглянула в его сторону.
Раньше, когда он впервые проник в дом, он просто боялся, что кто-нибудь расскажет его отцу и что его изобьют. Ему вообще нельзя было приближаться к старому дому Штауфа.
Теперь Тэд начал думать, что лучше уж получить побои, чем то, что здесь должно было произойти.
Сумасшедшие способны на всё. Может, ему стоит сбежать от всех и спрятаться до утра?
В конце коридора узкая лестница вела наверх, на чердак, предположил Тэд. Возможно, это было бы лучшим местом, чтобы спрятаться.
Он тихо шел по коридору к лестнице, пока не дошел до еще одной открытой двери. Но это была не спальня. Эта комната была заполнена играми.
Что-то внутри Тэда хотело остановиться именно здесь. Он должен был подойти и посмотреть.
Возможно, если ему придётся прятаться, он сможет взять с собой что-нибудь интересное; что-нибудь, с чем можно было бы развлекаться до утра.
Он вошёл внутрь.
Темпл внимательно осмотрел игровую комнату. Иначе и не назовешь, ведь игры и головоломки занимали каждый свободный сантиметр пространства на мебели и на огромных полках, тянувшихся вдоль стен. Он увидел обычные вещи: классические игры от шашек и шахмат до индийской игры пачиси и китайской игры го. Были и коммерческие игры, яркие коробки с названиями вроде «Путешествие в Арктику» и «Коп Кайзер». Но на некоторых полках были и гораздо более странные вещи: игры и головоломки, несомненно, созданные Штауфом, довольно простые устройства на нижних уровнях, но становившиеся все более сложными по мере подъема полок к потолку. Мастерство Штауфа и его игры со временем улучшились.
«Игровая комната безумца», — произнес Темпл вслух, в основном, чтобы нарушить тишину в этом странном месте. Но это место действительно стоило бы исследовать. Эта комната была бы ближе сердцу мастера игрушек, чем любая другая. В этой комнате вполне могли храниться его секреты.
«Скажи мне, безумец, — обратился он к присутствующим, — можешь ли ты подарить мне настоящую магию?»
Он вспомнил, что произошло в его спальне всего несколько мгновений назад. Было ли это волшебством? Безусловно, это было чудесно, особенно в те несколько коротких мгновений, когда Гамильтон Темпл считал, что контролирует ситуацию.
Но, поразмыслив, он почувствовал себя скорее зрителем, чем фокусником, всего лишь наблюдателем всех чудес, которые преподносил Генри Штауф. Штауф подарил ему эту пленительную женщину на кровати, которая появилась лишь для того, чтобы распасться надвое, обнажив некую гораздо более темную силу, скрытую под ней.
Темплу едва удалось остановить эту силу — и, как он был уверен, не раньше, чем Штауф показал ему именно то, что хотел ему показать игрушечник.
Мощь. Практически безграничная мощь, исходящая из очень темного места, из очень далекого места.
Но была ли эта сила действительно магической? Или это было нечто другое, замаскированное под магию?
Вот почему Темпл остался. Ему нужно было найти источник силы Штауфа и выяснить, была ли это настоящая магия или нет.
Это могла быть последняя крупная авантюра в его жизни. По сути, он ставил на кон свою жизнь.
Он прошел через всю комнату, переходя от одной игры к другой, разглядывая головоломки, в поисках хоть какого-то представления о душе мастера-игрушечника.
Он снова заговорил вслух, словно хотел, чтобы мастер по изготовлению игрушек ответил: «Не могли бы вы показать мне…»
Его голос оборвался, когда он остановился у шахматной доски в дальнем конце комнаты. На доске стояли семь фигур, искусно вырезанных; — настолько искусно, что он мог разглядеть детали на их лицах.
И лица были их собственными, шахматные фигуры вырезаны так, чтобы представлять шестерых гостей, пришедших сегодня вечером в особняк Штауфа. У слона была голова Темпла, вместе с тюрбаном. Даттон был конем, Эдвард Нокс — ладьей, Мартина и Элинор — ферзями, а Джулия — всего лишь пешкой.
А король? Темпл взял седьмую деталь и уставился на нее. Вырезанное здесь лицо напоминало лицо мальчика, ребенка.
Это был седьмой гость?
«Нет», — прошептал Темпл. Штауф и его странный дом уже захватили их шестерых. Весьма вероятно, что он уничтожит и их. Но шестеро взрослых пришли сюда по собственному выбору, ведомые своими глупыми желаниями.
Этого было недостаточно для Штауфа и стоящих за ним влиятельных лиц.
«Теперь они хотят заполучить этого мальчика»
Он уставился на шахматную фигуру. Заманить мальчика, совсем ещё ребёнка, в какой бы безумный план ни затеял Штауф — это было ужасно. Темпл видел плачущих детей, больных, растерянных детей, цепляющихся за свои игрушки, когда жизнь ускользала от них. И Штауф сделал всё это. Игрушечнику было всё равно, что он делает с детьми, лишь бы это давало ему его магию.
Убийство детей. Будучи фокусником, Темпл большую часть своей жизни посвятил выступлениям перед детьми, пытаясь показать им, что в этом мире может существовать магия. Но Генри Штауф был мастером игрушек. Он создавал вещи, чтобы дарить детям радость. Как же он мог потом обернуться и уничтожить их? При одной только мысли об этом у Темпла по щекам текли слезы.
«Нет!» — воскликнул Темпл, его голос дрожал от волнения, — «чёрт возьми, ты не можешь…»
Он резко остановился.
Мальчик — настоящий мальчик, с лицом, в точности повторяющим лицо на шахматной фигуре, — смотрел на Темпла с другого конца комнаты.

20
У него было много вопросов. Этот дом был хорошо знаком ему.
Он бродил по коридорам и видел призраков тех, кто был здесь. Женщина в белом убегает по коридору прочь от него. Из-под картины высовываются руки, отчаянно пытаясь схватить.
Повсюду призраки. Мальчик и другие гости, еще минуту назад полные жизни, в следующую минуту исчезают, словно полупрозрачные души, обреченные снова и снова бродить по этим коридорам. Словно дом и гости были и будут здесь всегда.
Он тоже здесь на целую вечность...
Ему кажется, что все это, вся драма, все смерти разворачиваются снова и снова, и все это под пристальным взглядом Генри Штауфа.
Как только эта мысль приходит ему в голову, от сразу же убеждается в её правдивости. За всем этим стоит строитель этого дома, безумный игрушечник. Тогда он понимает, что Штауф — ключ ко всему. В доме, полном секретов, это самый важный из них. Когда он найдёт Штауфа, то вспомнит и о том, зачем здесь.
Но почему Штауф не показывается? Почему он прячется?
Словно в ответ, он снова и снова слышит песню, которую поют дети, стоя перед железными воротами.
Но на этот раз песня немного другая. Он останавливается и прислушивается к словам. Возможно, они откроют ему то, что он так долго искал:

Старик Штауф построил дом
И обставил его загадками.
Шесть гостей гостили в нем,
И их крики были лишь догадками.

Кровь внутри библиотеки,
Кровь вдоль по коридору,
Брызжет на парапете.
Эй, гости! Не прячьтесь за штору.

Последним Штауф затащил в дом юнца.
Что проник на кухню в дом из окна
И стал ключом от двери безумца
И высвободил всю мощь зла.

В ту ночь никто не бродил -
Все прятались ночью ночной,
А старик Штауф снова вопил
Сумасшедший, больной и злой…

Появился новый куплет. Тот, что о мальчике и о том, как он высвобождает силу зла.
Почему-то кажется, что дети поют эту песню только для него.
Он останавливается, чтобы посмотреть в зеркало. Никто не смотрит на него в ответ. Вместо этого он видит тусклый свет, сияющий в темноте, свет, который, кажется, является частью чего-то гораздо большего, словно огромные фигуры толпятся по другую сторону зеркала. И все эти фигуры хотят пройти сквозь зеркало и присоединиться к нему.
Нет. Они хотят сделать гораздо худшие вещи, то, чему нет места в этом мире. Штауф это знает.
Всё это возвращается снова и снова, как будто это уже повторялось много раз.
Теперь он вспомнил.
Теперь у него есть ответ.
Он знал что нужно делать.

21
Мартин Берден была первопроходцем. Именно этого она и хотела.
Она нажала на панель сбоку двери, и некогда запертая дверь распахнулась, открыв комнату, полную картин. Портретная галерея, как она догадалась, так бы ее называли. Хотя, вряд ли кто-то захотел бы познакомиться с людьми, изображенными на этих портретах.
«Я уже видела эту комнату», — сказала она, втаскивая вслед за собой Эдварда Нокса. Она едва сдерживала волнение. «И я знаю, что это такое».
Но Эдвард отдернул руку, чтобы рассмотреть картины вокруг.
«Странные картины», — пробормотал он, неодобрительно качая головой. — «Ужасные картины».
Мартина тихо вздохнула. Бедный Эдвард. Он был таким впечатлительным. Его было почти слишком легко соблазнить.
Мартина знала, что он ей надоест. Но как только они выиграют в маленькую игру Штауфа и выберутся из этого сумасшедшего дома, она всегда сможет переломить ситуацию и бросить его ради кого-нибудь другого. Конечно же, забрав все деньги. Сделать это будет очень легко. В конце концов, Эдвард ей доверял.
И всё же сейчас он ей был нужен. Он защитит её. И если кому-то суждено умереть, Эдвард Нокс тоже будет первым в очереди. А Мартина пойдёт с ним за наградой. Она получит все блага без всякого риска, точно так же, как планировала жить всю оставшуюся жизнь.
Она решила дать Эдварду немного времени, чтобы осмотреть комнату. Несмотря на свою податливость, Эдвард был немного медлительным и неповоротливым. Ему нужно было время, чтобы адаптироваться. У каждого мужчины есть свои недостатки. Мартине просто нужно было научиться ими пользоваться.
Даже она признавала, что картины были очень странными, как будто Штауф собирал только произведения искусства, искажающие жизнь. Их окружали огромные полотна, наполненные фантастическими фигурами и портретами, превращавшими изображенных на них людей в уродов. Если, конечно, Мартина не считала, что эти люди изначально были уродами.
Она гадала, что этот вкус в искусстве говорит об их дорогом хозяине. Возможно, ей повезло, что она еще не познакомилась с господином Штауфом.
Но, раз уж зашла речь о господине Штауфе, ей нужно было объяснить Эдварду причину их визита.
«Вот, Эдвард», — сказала она, указывая на картину, расположенную ровно посередине галереи. — «Именно за этим я тебя сюда и привела».
Эдвард повернулся, чтобы посмотреть на это вместе с ней.
«Ах», — тихо сказал он. — «Понятно».
Они рассматривали портрет с надписью «Генри Штауф».
Но его лицо состояло из пятен разных цветов: одни телесного оттенка, другие — красного и зелёного.
«Как это странно», — признал Эдвард.
«Есть способ это изменить», — взволнованно сказала она. Это было еще одно открытие, сделанное ею во время предыдущего визита в эту комнату. Но она не хотела разгадывать головоломку в одиночку, опасаясь каких-либо… ну, последствий.
Она протянула руку под портрет Штауфа и нажала на нижнюю часть рамы, и один из квадратов изменил цвет с красного на зеленый.
«Это наша головоломка. Если мы её решим, то выиграем приз». Она провела рукой по руке Эдварда. «Почему бы тебе не попробовать?»
Сначала неуверенно, а затем, поняв логику процесса, с большей уверенностью, Эдвард Нокс манипулировал квадратами на портрете Штауфа. В мгновение ока Генри Штауф стал выглядеть как человек.
Что ж, несмотря на его человечный вид, Мартина снова была счастлива, что выбрала Эдварда Нокса своим супругом.
Мартина отошла от портрета. Она гадала, что произойдет дальше.
Кадр внезапно стал пустым, на месте фотографии Генри Штауфа появилось белое поле. Мгновение спустя белое поле исчезло, уступив место другому изображению. Но на этот раз изображение двигалось, словно немой фильм.
Эдвард ахнул. Но Мартина внимательно всматривалась, выискивая подсказки, словно это была головоломка внутри головоломки, в которой хранился ответ, который и принесет им награду.
Первое, что привлекло ее внимание на фотографии, был мальчик.
Мальчика тащили через дверь в комнату. Он брыкался и кричал. Он увидел двух человек, которые тащили его к чему-то, сидящему на стуле.
«Это мы», — прошептал Эдвард, указывая на двоих с мальчиком. «Боже мой — это мы!»
«Да», — терпеливо ответила Мартина. Она повернулась к нему и улыбнулась. «Теперь мы знаем, что нам нужно делать. Мы должны найти этого мальчика». Она указала на все еще движущуюся картину, на мальчика, стоящего рядом с предметом на стуле, на предмет, тянущийся к мальчику.
«Мы должны найти последнего гостя и доставить его туда».
Таким образом, это был последний недостающий элемент головоломки и ключ к их награде.
Она улыбнулась Эдварду. "Что может быть проще?"
Эдвард Нокс кивнул. В описании Мартины все казалось таким простым. Схватить мальчика и привести его в комнату, и все его желания исполнятся.
Он взглянул на прекрасную женщину в красном. Он был рад, что Мартина так уверена в себе. Было так странно находиться рядом с женщиной, которая знала, чего на самом деле хочет. Но ее целеустремленность, ее чувство долга помогут им обоим преодолеть все трудности. Вместе они победят.
И у них будет всё. Нокс оставит свою прежнюю жизнь позади. Он и Мартина отправятся туда, где Уайти Честер и его люди никогда не смогут их найти.
Всё это было возможно. Мартина улыбнулась ему. Теперь многое стало возможным.
Он поднял взгляд на другие странные портреты, заполнявшие комнату; эти болезненные, искаженные картины почему-то казались идеально подходящими для этого дома.
Дом, который он оставит гораздо более богатому человеку.
А что насчет его жены? Что насчет Элинор?
Раньше он так внимательно за ней присматривал. Теперь он даже не знал, жива она или мертва.
Что с ней будет? Уайти и его парни наверняка не будут беспокоить его жену после его ухода. Милая, бесполезная Элинор. Наверное, она ждет в своей комнате, пока все это не закончится. Ему придется ненадолго оставить Мартину, когда все это закончится, и сказать жене, что пора уходить.
Затем, конечно же, его уже не станет. Никаких прощаний. Так было проще.
Эдвард услышал другой голос. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что картина, на которую он смотрел, говорила с ним.
«Если вам кажется, что у меня большие глаза, — говорит ребёнок на портрете, — то вы бы видели мои зубы!»
Затем ребёнок открыл пасть, показав огромные острые зубы, больше подходящие акуле, чем маленькому ребёнку.
Теперь и другие изображения заговорили, их голоса заглушали друг друга, стремясь привлечь к себе внимание.
Нокс почувствовал, как Мартина схватила его за руку и оттащила. Слава богу, что она проявила благоразумие.
Ему станет лучше только тогда, когда они избавятся от этого места!
Голоса кричали им вслед, когда они выходили из комнаты, словно безумные картины в сумасшедшем доме Штауфа. По крайней мере, Мартина крепко держала его за руку. На данный момент этого было достаточно.
Он надеялся, что она никогда его не отпустит.

Джулия должна была это признать. Возможно, ей не стоило так скептически относиться к рассказам других о странном доме. Потому что это было действительно очень странно.
Кастрюля на плите кипела, словно под ней еще горел огонь.
Возможно, подумала она сначала, кто-то снова включил огонь, пока она была так увлечена разгадыванием загадки. Но пламени под кастрюлей не было.
Тушеное мясо кипело с невероятной силой.
Всему этому была простая причина. Ей было трудно ясно мыслить. Столько вина, и ни кусочка еды. Она ужасно проголодалась. А суп выглядел так аппетитно – насыщенный, темно-красный бульон.
Она взяла большую деревянную ложку, которой размешивала суп, и сняла пену с поверхности бульона. Он был такой горячий, что ей нужно было быть осторожной. Но ей действительно нужно было что-нибудь съесть. Наверняка это успокоило бы ее.
Что-то сдвинулось внутри кастрюли.
Ее лицо обрызгало жгучей слюной от лопающихся пузырьков. Она закричала и уронила ложку, когда горячая жидкость обожгла ей щеки.
Джулия осторожно заглянула за край кастрюли. Что-то поднялось на поверхность. На поверхности супа плавал большой кусок мяса.
И мясо показало свое лицо.
Затем появились и другие признаки: из носа и открытого рта струилась суповая жидкость.
Нет. Джулия хотела убежать, но не могла пошевелиться. Этого не может быть. Должно быть, дело в вине.
Кроваво-красная голова поднялась из кипящего котла и посмотрела на Джулию, ее глаза находились всего в нескольких сантиметрах от ее собственных.
«Приведите его ко мне». Из его губ, когда оно говорило, валил пар. От его дыхания пахло смертью и разложением.
Джулия никогда не чувствовала ничего настолько отвратительного. Ей хотелось вырвать, выплюнуть все вино, что было внутри, на кухонный пол. Она должна была убежать от этого существа, прежде чем гниль, извергающаяся из его пасти, поглотит и ее.
«Нет, пожалуйста, нет…» — выдохнула она, — «…позвольте мне…»
Но лицо, казалось, приблизилось еще ближе. Весь ее мир состоял только из этого лица, кричащего на нее, повелевающего ею.
«В комнату наверху!» — потребовало лицо. «Приведите его ко мне!»
Что это означало? Она не понимала. Ей нужно было убежать.
Она покачала головой.
Лицо смотрело на неё. И впервые она пристально посмотрела в него.
Там, глубоко внутри, что-то было. Что-то, скрывающееся за супом и зловонием разложения.
Что-то, что затронуло самые глубины её души. Что-то, что знало её боль, её горе и то, что ей действительно нужно.
Теперь всё было по-другому. Если бы она достаточно глубоко заглянула в эти глаза, она бы всё поняла.
Лицо широко раскрыло рот, словно собираясь укусить Джулия.
Но затем открытый рот превратился в улыбку.
Джулия улыбнулась в ответ.

22
Он наблюдал за всем этим из своей комнаты в башне. Финальная игра наконец-то должна была завершиться. Все семеро пришли, как он и знал. В конце концов, его заверили, что всё встанет на свои места. И разве голоса когда-либо ошибались?
Он по-своему помог. Но он так много знал о человеческой жадности. И об их жалких маленьких мечтах. У первых шести, по сути, не было выбора, получив приглашение присоединиться к самому богатому человеку. Что еще им оставалось делать? Свобода воли действительно сильно переоценена.
Разумеется, как только гости оказывались внутри дома, свобода воли переставала существовать.
И в каком-то смысле седьмой гость, мальчик, был самым простым из всех. В конце концов, Генри Штауф умел находить общий язык с детьми. Особенно когда Штауф мог подкупить их, чтобы они приняли его точку зрения, и, возможно, отправить еще одного из них — особенного ребенка — на особое испытание.
Ему нравилось играть в эту игру с людьми, особенно с теми, кто смеялся над Генри Штауфом — с теми, кто отворачивался, когда он просил денег или еды, кто презирал его за то, что он сидел в тюрьме.
Как и все люди — до единого — которые жили в этой самодовольной деревне.
Да, ему пришлось признать, что некоторые могли бы обратить на него внимание, если бы думали, что смогут что-то получить взамен. Например, тот владелец салуна, который поселил его в той грязной задней комнате, чтобы он делал игрушки для капризного ребенка. Он отплатил ему той лицемерной добротой сполна, когда девочка умерла одной из первых. Первым капризным ребенком, которого убрали с дороги.
Треть детей теперь были вне зоны досягаемости.
Для Генри Штауфа это было отличное начало.
Вопли родителей были музыкой для его ушей. Игнорировать Генри Штауфа? Плевать на него, чуть не выгнать из деревни? А потом, когда у него появится что-то, что нужно, например, его особые игрушки, тогда заискивать перед ним, бросать ему деньги. Но никогда, ни при каких обстоятельствах не относиться к нему как к человеку.
Жители этой деревни упустили из виду пару фактов. Генри Штауф никогда ничего не забывает. И Генри Штауф всегда платит сполна.
Он знал, что именно поэтому голоса выбрали его из всех людей на свете. Генри Штауф обладал особой целеустремленностью. Генри Штауф никогда не колебался; он был ярким светом, указывающим путь.
Кто-то мог бы назвать его безжалостным, бессердечным. Но именно это и было нужно голосам. Он был рад помочь им, после того как они показали ему, на что он способен с их помощью. Голоса предложили Генри Штауфу то, чего не пробовал ни один человек: прямую сделку, без каких-либо условий.
И сегодня вечером, после всех этих месяцев планирования и труда, сделка будет заключена. И семеро гостей в особняке Штауфа отдадут свои жизни.
В конце концов, это была первая часть сделки.
Но по-настоящему интересное началось лишь после смерти гостей.

23
Тэд не заметил, что в комнате уже кто-то есть. Он чуть не выскочил обратно за дверь, когда увидел старика в тюрбане и плаще, сидящего у шахматной доски. Но старик плакал.
«Эй, что…» — сказал старик, глядя прямо на Тэда. — «Кто ты?»
Тэд не хотел, чтобы это произошло. Ему здесь не место. Он не хотел ни с кем встречаться.
«Я просто хочу отсюда выбраться», — невольно ответил он. «Пожалуйста. Позвольте мне уйти отсюда».
Мужчина в тюрбане нахмурился, глядя на него.
— Кто ты? — потребовал он ответа. — Зачем ты сюда пришел?
Тэд не знал, стоит ли ему отвечать на вопросы. Может, ему лучше уйти отсюда, подальше от плачущего мужчины и всех его сумасшедших друзей.
Но мужчина ему ничем не угрожал. Тэд не мог просто бегать из комнаты в комнату. Ему нужно было успокоиться, попытаться всё обдумать. Может быть, старик знает, как выбраться отсюда.
Мужчина в тюрбане улыбнулся. Почему-то Тэду это показалось страшнее, чем его гнев и слезы.
«Подожди!» — взволнованно воскликнул мужчина. «Подожди. Я знаю, кто ты. Я знаю, кто ты. Ты седьмой гость. И то, что я только что видел…»
Он посмотрел на шахматную доску перед собой, а затем снова на Тэда.
«Нет, — настаивал он. — Я понимаю. О, Боже мой, я понимаю».
О чём говорил старик? Он звучал так же безумно, как та женщина внизу, и выглядел так же безумно, как другая женщина в коридоре. Тэд, балансируя на цыпочках, был готов убежать. Безумный он или нет, этот парень был взрослым; у него мог быть ключ от входной двери. Но Тэду нужно было уйти. Как Тэд мог заставить этого парня понять?
«Мистер, извините», — выпалил Тэд. — «Я только что сюда зашёл. Они меня подначивали».
Но старик продолжал указывать на шахматную доску, словно это что-то значило. Неужели тот, кто в тюрбане, хотел, чтобы они сыграли?
«Король!» — он теперь действительно кричал. «Это ты! Ты!»
Для Тэда это было уже слишком. Этот парень действительно был таким же сумасшедшим, как и остальные. Кто знает, что эти люди с ним сделают?
«Я ухожу, мистер», — тихо сказал Тэд, отступая к двери. «Я собираюсь…»
Мужчина в тюрбане протянул к нему руки, словно пытаясь удержать Тэда.
«Нет, остановись!» — крикнул он вслед Тэду. «Не убегай. Ты не можешь…»
Но Тэда уже не было.

Элинор не могла оставаться в этой спальне. Не после того, что случилось.
Казалось, ей потребовались все силы, чтобы подняться с кровати. Словно борьба с… чем же она боролась? Со Штауфом, призраком, чем-то еще, чем-то, что вызывало кошмары, — истощила всю ее волю.
Но в этом и заключался замысел зла. Она знала, что всё произошедшее было лишь плодом её воображения, как и все её предыдущие видения. И она была полна решимости не позволить ему сломить её.
Наконец она поднялась с кровати и, используя инерцию, пошатываясь вышла из комнаты.
Гамильтон Темпл стоял перед дверью в середине коридора. Он увидел ее и помахал рукой. «Элинор! Иди сюда».
Как ни странно, идти по коридору было гораздо легче, гораздо менее утомительно, словно, выйдя из спальни, она разрушила чары. Она была рада подчиниться, рада, что кто-то другой принимает решения на данный момент. Она быстро пошла по коридору.
Лицо Темпла выглядело иначе, чем раньше: всё красное и опухшее. Неужели Темпл плакал? Осознание того, что этого человека можно довести до слёз, сближало её с ним. Она задавалась вопросом, не видел ли он чего-то столь же странного и тревожного, как то, что она пережила в прошлый раз.
Она подумывала попросить его объяснить. Но тогда ей, возможно, тоже придётся объяснять. Почему-то она не могла рассказать ему, что с ней произошло. Пока нет. Это казалось слишком личным, слишком сокровенным. Возможно, если бы Темпл первым открылся и рассказал о том, что заставило его плакать, она бы изменила своё мнение. Возможно.
По тому, как он махал рукой, он хотел ей что-то показать. Что-то о доме. И им обоим было гораздо проще говорить о доме, чем о собственных чувствах.
Темпл указал на закрытую дверь справа от себя.
«Эта дверь была заперта. Я проверил её, когда вошёл». Он положил руку на дверную ручку. «А теперь?»
Он толкнул дверь.
Комната за окном была полностью заполнена куклами, полками, полками, заставленными ими.
«Куклы», — повторил Темпл очевидное. — «Почему Штауф держал эту комнату,  полную кукол, запертой?»
Они оба вошли в комнату, чтобы рассмотреть все поближе. Элинор заметила, что каждая кукла была уникальной — одежда, прическа, лицо. Здесь были сотни кукол, и ни одна не была похожа на другую.
Каждая кукла была индивидуальностью. Элинор это показалось странной мыслью, но почему-то она звучала правдоподобно.
«Если только…» — пробормотал фокусник.
Она подняла взгляд на Темпла. С его лица совсем смыло все краски.
«О, Боже, — тихо добавил он. — Я знаю, что это такое. Что это за куклы».
Элинор нахмурилась. Она совершенно ничего не понимала. Она задавалась вопросом, не связано ли это как-то с тем, что случилось с Темплом раньше.
— Разве ты не видишь? — потребовал Темпл. — Разве ты не видишь, что это такое?
Она покачала головой. Она ничего не видела. Это были всего лишь куклы — очень реалистичные, удивительно детализированные — но только куклы.
«Они…» — начал Темпл, протягивая руку, чтобы дотронуться до ближайшей куклы.
Но куклы прервали его.
«Я хочу стать архитектором», — сказал мальчик, которого Элинор коснулась, — мальчик в синих джинсах и бирюзовой толстовке. Мальчик улыбнулся.
Элинор ахнула и попыталась отстраниться. Но выражение лица Темпла — смесь сосредоточенности и восхищения, возможно, даже восторга — остановило ее. В нем не было страха. Наоборот, казалось, он был почти охвачен изумлением от всего происходящего. Когда она снова посмотрела на кукол, она тоже это почувствовала. В отличие от многого в особняке Штауфа, что бы ни находилось внутри этих кукол, здесь не было зла.
Темпл коснулся другой куклы, маленькой девочки в красивом платье с цветочным узором.
Элинор кивнула. Всё это имело какой-то странный смысл. Она чувствовала детей — сотни детей — вокруг себя. Детей, чьи жизни были отняты, детей, чьи души были заточены в этих маленьких кусочках дерева и ткани перед ней. Всё это было так ужасно и так печально.
Что-то в этом доме, или власть Штауфа над этим домом, сдерживала её магические способности — её умение различать добро и зло. Но когда Штауф явился ей, схватив её, словно желая забрать и её душу, это каким-то образом разрушило барьеры. К ней вернулось чувство, её «магические способности», как их называл Эдвард, позволявшие заглянуть внутрь человека или предмета и показать их истинную сущность. Теперь она могла видеть, возможно, даже яснее, чем раньше. И она видела внутренности сотен кукол, каждая из которых была оживлена искрой ребёнка.
Но почему? Она закрыла глаза и позволила своему внутреннему голосу подсказать ей.
«Определенное количество», — тихо сказала она. — «Необходимо на сегодня».
Но чего-то не хватало. Сила, которая удерживала души всех этих детей, все еще имела пустое место, пустоту, которую нужно было заполнить. Какова бы ни была цель этих кукол, какая бы сила ни удерживала души детей здесь, она не была завершена. Заклинание не было полным.
Темпл уставился на неё. "Что? Что ты только что сказала?"
«На сегодня!» — ответила она. — «Эти дети должны быть забраны».
Но почему? Она провела руками по ряду кукол.
«Раскройте мне свои секреты, дети», — подумала она.
И дети, или те души, которые когда-то были детьми, отвечали на её мысли. Их голоса обращались непосредственно к ней, внутри её головы.
«Так темно. Так темно.»
«Не дайте им нас схватить!»
«Они больше не смогут нас достать, глупышка. Мы мертвы».
Значит, подумала Элинор, души разговаривают не только со мной. Они умеют разговаривать друг с другом.
Кто-то хихикнул. А кто-то расплакался.
«Им нужен ребёнок, — добавил ещё один из духовных голосов, — ребёнок, который ещё жив».
А могла бы она тоже задать им вопросы? Она подняла взгляд на Темпла. Он кивнул ей в ответ, подбадривая ее продолжать. Он казался гораздо более искушенным в жизни, чем она. Мог ли он предположить, что она, возможно, способна общаться с душами этих детей? По крайней мере, подумала Элинор, она могла бы попробовать.
Что вы имеете в виду? — спросила она в ответ. — Ребёнка, который ещё жив?
«Только дети дают им то, что им нужно, — ответил голос. — Власть».
«Сила, чтобы прибыть сюда», — добавил другой.
Вскоре за ними последовали другие голоса, которые становились все громче в ее голове, требуя, чтобы их услышали:
"Я хочу к маме!"
«Они больше не смогут причинить нам вред. Мы мертвы».
«Мы мертвы. И мы в ловушке».
«Помогите нам. Помогите нам уехать отсюда».
"Не дайте им прийти!"
Их было так много. Они бы её просто завалили.
Элинор отвлеклась от своих мыслей и посмотрела на Темпла. Им нужно было что-то предпринять, и быстро, прежде чем Штауф сможет продвинуться дальше в своих планах. Возможно, это единственный способ спасти их всех.
Но как ей объяснить то, что ей рассказали души, заключенные в этих куклах? Она сама не была уверена, что точно это поняла.
«Должно быть, сюда приедет ещё один ребёнок, — начала она. — Последний гость, и…»
Темпл покачал головой. «Нет. Нет. Он уже здесь. Я его видел». Он снова посмотрел в сторону коридора. «Он убежал».
Последний ребёнок уже здесь? Значит, было очень поздно, гораздо поздно, чем Элинор предполагала. Души детей были очень напуганы.
«Прочь», — пробормотал Темпл, словно последний гость, мальчик, мог исчезнуть навсегда.
Он быстро повернулся к Элинор. «Остальные узнают о мальчике. Что-то надо делать. Или с ним что-то произойдёт».
Остальные. Да, Темпл говорила о других гостях. Элинор знала, что некоторые, может быть, все из них, были бы готовы пожертвовать мальчиком ради чего угодно, что бы им ни пообещал Штауф. Остальные. Включал ли это и её мужа?
«Мы должны найти его, — настаивал Темпл, — и вызволить его».
Выгнать его? Да, безусловно. Элинор, хоть и смутно, скорее эмоционально, чем наглядно, догадывалась о планах Штауфа, когда поймала седьмого гостя. Заклинание вызвало чувство, затмившее все предчувствия зла и предчувствия беды, которые она испытывала по отношению к этому дому и его владельцу. Казалось, наступил конец света.
Позади них куклы начали обезуметь и истерически кричать.
"Помоги мне!"
"Вытащите меня отсюда!"
Сегодня ночью в этом доме должно было произойти что-то ужасное, если кто-нибудь не сможет это предотвратить. И теперь Темпл хотела, чтобы она помогла. Сможет ли Элинор это сделать? Элинор, которая всю свою жизнь провела взаперти, скрываясь от проблем мира, скрываясь даже от самой себя?
Голоса кукол становились все громче, что ей становилось больно на слух. Нахмурившись, Темпл взяла ее за руку и вывела из комнаты в коридор.
Но она должна была помочь — ради мальчика и ради душ детей. А может, просто чтобы спасти свою собственную душу.
«Посмотри наверх, на чердак», — приказал Темпл. «Я посмотрю вниз. Действуй быстро, пока остальные не...»
Она кивнула. Времени на слова больше не было. Она быстро последовала за ним из комнаты.
За их спинами раздавались крики кукол, погруженных в свою собственную странную драму. Некоторые просто повторяли то, что говорили в детстве. Но другие кричали, протестуя против происходящего. И эти другие были очень напуганы.
"Теперь ты у меня в руках!"
«Я хочу стать архитектором».
«И вот однажды…»
"Я хочу к маме!"
«Дай мне это!»
«Нет, мне! Отдай это…»
"Вытащите меня!"
«Пожалуйста, не делайте этого».
"Помоги мне!"
Их голоса затихли, когда Элинор направилась к лестнице, ведущей наверх, а Темпл — к лестнице, ведущей вниз. Все эти странные, грустные куклы. Дети, которые уже не были детьми. И Элинор не знала, сможет ли она чем-нибудь им помочь.
Но, возможно, оставался еще один ребенок, которого она могла спасти.

24
Брайан Даттон знал, что голоса должны откуда-то исходить.
Передвигаясь по дому, он стучал по стенам, дергал за деревянные элементы, прислушивался к любым пустотам под ногами. Где-то здесь должен быть потайной проход.
Он уже знал, ещё до того, как наткнулся на ту странную сцену с Гамильтоном Темплом, что это было нечто большее, чем просто игра. Забавно, что никто не говорил о значении записок Штауфа. Для Даттона послание было ясным. Только один из шести гостей выйдет из этого дома живым. Они играли на жизнь и смерть.
Жизнь и смерть. И Брайан Даттон переживет их всех, как и пережил своего брата много лет назад.
Но тайные проходы были слишком хорошо спрятаны, по крайней мере, при первом обходе коридора и общих комнат. Он решил, что ему нужен отдых. Всего несколько минут; в конце концов, он соревновался с остальными пятью. Он ничего не выиграет, если не сможет оставаться в достаточно хорошей форме. Поэтому он удалился в свою комнату.
И это была очень красивая комната. Один только этот огромный восточный ковер, должно быть, стоил столько же, сколько последние три сделки Даттона. И — как мило — Штауф оставил ему бутылку шампанского!
Даттон усмехнулся. Вот так он всегда и мечтал жить! Никаких больше мелких сделок. Настоящие деньги и настоящая роскошь всегда, и все, что ему нужно было сделать, это выполнить одну маленькую работу, одну «особую услугу» для Генри Штауфа.
Ему лишь хотелось, чтобы Штауф не тянул время, рассказывая Даттону, что это за услуга. Впрочем, он полагал, что у мастера игрушек были на то свои причины.
На кровати лежал портфель, на который было положено несколько серебряных монет. Даттон подумал о том, чтобы положить монеты в карман — они выглядели старыми, возможно, довольно ценными, — когда понял, что монеты, как и портфель под ними, являются частями головоломки.
Всё это место было наполнено головоломками — ещё одна особенность Штауфа. Эта головоломка с монетами казалась предельно простой. На монетах с обеих сторон были разные цифры. Даттон ловил себя на том, что переставлял монеты, перестраивая узор так, чтобы он соответствовал рисунку, выбитому на портфеле, а затем переворачивал монеты так, чтобы цифры на них располагались в правильном порядке.
На удивление, потребовалось всего несколько ходов, вряд ли это головоломка, достойная Штауфа.
Он услышал, как открылась дверь.
Даттон поднял голову, ожидая появления незваного гостя, возможно, даже самого Штауфа, но распахнулась не дверь в коридор; это была дверь, которую Даттон принял за дверь шкафа, но если за ней когда-либо и был шкаф, то теперь его там не оказалось.
Вместо этого Даттон увидел проход. И из этого прохода доносились звуки хора.
Это был тот самый тайный проход, который он искал все это время, и вход оказался здесь, в спальне Даттона. Какая чудесная ирония! Конечно, Штауф все так и задумал с самого начала. Как только Даттон разгадал загадку, дверь открылась: награда Штауфа за хорошо выполненную работу. Даттон почувствовал, будто хор поет только для него.
Даттон вскочил с кровати и поспешил по коридору. По мере приближения слова становились всё яснее:

"Mystere, fara, Астерот!
Manitas, morto-ra
Хала, хала, Астерот
Хас! Хас!"

Слова хора, казалось, были на каком-то неизвестном языке, на языке, давно вымершем; голоса хора, как низкие, так и высокие, имели какой-то истерический оттенок, как будто они не только пели, но и выкрикивали слова.
Музыка нарастала, словно хор призывал к чему-то или к появлению кого-то. В сознании Даттона возник образ огромных каменных богов, устрашающих существ высотой в пятьдесят футов, высеченных в склонах гор. Зачем ему вообще пришла в голову эта мысль?
Даттон был рад, по крайней мере на данный момент, что не понимает смысла слов хора.
Когда он вошел в другую комнату, хор перестал петь.
«Это была часовня», — подумал Даттон. В длинном зале по обеим сторонам стояли ряды скамеек. Стены были украшены витиеватой резьбой. Но когда он взглянул на резьбу, это были совсем не те вещи, которые он ожидал увидеть: обычные святые, кресты и декоративные ветви. Вместо этого он увидел ухмыляющихся чудовищ, искривлённых горгулий с когтистыми лапами, сжатыми в притворном почтении. И всё же эти фантастические существа были настолько реалистичны, что казалось, будто они вот-вот спрыгнут со своих насестов, готовые наброситься на Даттона и разорвать его на куски.
Даттон посмотрел вниз, в другой конец комнаты. Там, наверху короткой каменной лестницы, находился алтарь и стол, покрытый скатертью винно-красного цвета.
Даттон шагнул в комнату.
Сильная колющая боль свалила его на колени. Даттон вцепился в бок.
«О Боже», — прошептал он. — «Какая боль». Каким-то образом ему удалось отступить назад, туда, откуда он вошел в комнату.
И боль прошла.
Даттон оглянулся назад, туда, где только что был и где почувствовал, что вот-вот умрет. Он не видел причин для такой внезапной боли, никаких острых предметов или проводов. И на его рубашке не было следов от укола — хотя ощущение было вполне реальным.
Это была очередная уловка Штауфа. Даттон оглянулся через всю комнату. Он почувствовал, что Штауф хочет, чтобы он дошёл до этого алтаря; именно поэтому Даттону, и только Даттону, выпала честь услышать хор. В этом алтаре, или в чём-то на этом алтаре, было что-то такое, что должно было быть той особой службой, о которой Штауф упоминал в своём письме, службой, которую мог совершить только Даттон.
Но если Штауф хотел привести Даттона к алтарю, почему он причинил Даттону такую боль, когда тот попытался приблизиться к нему?
Даттон понял, что это еще одна загадка, еще одно испытание. Прежде чем осуществить заветное желание, Даттон должен был доказать свою состоятельность.
Но это отличалось от предыдущих головоломок, предыдущих испытаний. Неосторожный шаг в этой головоломке доставил бы Даттону немало страданий. Несомненно, если бы он сделал неверный шаг больше одного раза, страдания бы усилились.
Даттон понял, что неудача в решении этой головоломки может закончиться смертью.
Но весь этот дом был пропитан запахом смерти. Даттон мог вернуться назад, покинуть часовню и эту непростую игру и все равно умереть. Или же он мог пойти вперед и завоевать все, чего когда-либо желал.
Так что, реши эту загадку, — говорил себе Даттон, — или умрешь.
Он опустил взгляд на пол. Что-то причинило ему боль — но почему? Камни, из которых состоял пол, представляли собой разноцветную мешанину, цвета костюма арлекина.
Боль что-то ему говорила. Есть правило хождения по этим камням.
Он сделал шаг. Ничего. Он угадал правильно. Первый камень был красным, того же цвета, что и алтарная ткань. Возможно, красные камни указывали на безопасный путь через комнату.
Но второй шаг принес еще большую боль, чем прежде, резкую, пронзительную боль глубоко в кишечнике, словно кто-то резал Даттона ножом.
Ухмыляющиеся горгульи мелькали в его затуманенном зрении, словно ожидая его падения, чтобы разорвать на части. Тени рябили по камням, словно пол мог провалиться в зияющую яму и обрушить его вниз, к смерти.
Он поднял глаза и увидел еще одно витражное окно, уместное даже в этой часовне. И на этом окне были изображены все цвета радуги.
Даттон понял, что в этом может и заключаться ответ.
Первый камень, на который он наступил, был красным. Когда он наступил на другой красный камень, это причинило ему боль. Он должен был наступать только на один красный камень, и не более того.
Напольная плитка тоже содержала все цвета радуги. И ему нужно было следовать за радугой к алтарю.
Сначала был красный, затем оранжевый.
Боли нет.
Сначала жёлтый, потом зелёный.
И всё.
Синий. Переход к индиго. Затем фиолетовый.
Он поднял глаза и увидел, что каким-то образом, всего за несколько коротких шагов, он пересёк комнату и добрался до алтаря. Его пальцы потянулись и коснулись ткани.
Ткань начала подниматься сама по себе, без какой-либо помощи со стороны Даттона.
Свет свечей в храме мерцал.
И Даттон увидел нечто не совсем реальное, но нечто, что показало ему истинное предназначение этой комнаты — возможно, то, что происходило в этой часовне проклятых снова и снова с того дня, как был построен этот дом.
Он увидел Штауфа, одетого в багряную рясу и смеющегося, как какой-то безумный священник. В руках он держал обнаженного младенца; но ребенок казался еще менее реальным, чем Штауф, то появляясь, то исчезая из виду на глазах у Даттона, словно призрак ребенка.
Что означало это видение? Неужели Штауф управлял призраками детей? Даттона нисколько не удивило бы, если бы этот дом был полон призраков; он был удивлен, насколько легко он принял такую мысль.
Но внутри особняка Штауфа всё было иначе. Он пробыл здесь всего несколько часов, и Даттон уже, возможно, был готов принять что угодно. Теперь он чувствовал присутствие душ, сотен душ, словно ему нужно было лишь признать их существование, чтобы они показали себя. Они летали по часовне, по всему дому, в большом, шумном хаосе, подпитываемые энергией молодёжи, словно не могли признать свою смерть. Но как бы они ни летали и ни прыгали по этому месту, они были в ловушке. Штауф позаботился о том, чтобы у призраков не было выхода.
Он позаботился о том, чтобы у его семи гостей не было выхода. Нет, напомнил себе Даттон. Это касалось только шестерых гостей. Он был исключением. Брайан Даттон научился выживать. Ему повезет.
Были ли эти призраки — души детей — источником силы Штауфа? Даттон считал, что они как-то связаны с этим, но дело было не только в этом.
Даттон чувствовал в этой комнате нечто еще, что-то висящее возле алтаря, нечто, чего он не мог разглядеть, но что, тем не менее, присутствовало, словно туман перед рассветом. Даттон предположил, что это какая-то другая форма души, существо, которому в особняке Штауфа было бы легче жить, чем во внешнем мире.
Что же это могло быть? Даттон едва сдержал смех. Он вдруг увидел призраков, и теперь ожидал, что все ответы будут прямо перед ним.
Он подошёл ближе к этому «другому»; Даттон не знал, как ещё это назвать. Было ли это одно великое явление или множество более мелких, Даттон не был уверен. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ним, и почувствовал ощущение, выходящее за пределы холода, за пределы тьмы, за пределы боли.
Он посмотрел на свою руку и с удивлением обнаружил, что она осталась целой.
Он понял, что отдернул руку, как только она коснулась его, словно отступая от огня.
Эти существа едва коснулись его тела. Но даже от малейшего прикосновения он чувствовал, как сильно они жаждут его тепла, как сильно они жаждут его жизни.
Эти существа не принадлежали этому миру, по крайней мере, тому миру, который знал Брайан Даттон. Но Штауф принёс их сюда, и они дали Штауфу власть. Теперь они были так близки к этому миру, словно шёпот, который едва можно было расслышать, но это был шёпот, требующий превратиться в крик.
Эти существа никогда не видели этого мира, но хотели его увидеть. Даттон чувствовал их желание. И Штауф помогал им. Он использовал детей для этого. И, возможно, Штауфу остались лишь призраки, потому что он подпитывал этими вещами жизнь детей.
Штауф получил власть ценой жизней детей?
Даттон покачал головой. Он был вне всякого осуждения.
Брайан Даттон оставил собственного брата, ребенка, тонущего подо льдом. На этом его чувства к детям, семье и всему остальному, кроме того, что было лучше для Брайана Даттона, закончились. Штауф мог делать все, что хотел, с кем хотел, лишь бы Брайан Даттон победил. Даттон мог смотреть на сотню детей, застрявших подо льдом, и считать свои деньги. Брайан Даттон окажется счастливчиком.
Образ Штауфа внезапно заговорил. Даттон почти забыл о его присутствии. Но слова Штауфа были тихими, искаженными. Даттон не мог их понять.
Штауф что-то пробормотал в адрес извивающегося призрака одного из детей, плененного духа.
Фигуры приблизились. Даттону показалось, что он их увидел, хотя они были лишь на полпути, пульсируя энергией. Это был источник силы Штауфа, и они дадут силу и Даттону. Создаваемые ими узоры были гипнотизирующими; он почувствовал, как его тянет к холоду, тянет к боли. Ему пришлось отвести взгляд.
Даттон покачал головой.
Образ Штауфа смотрел прямо на него. Игрушечник, завернутый в красную ткань, повелитель этой черной мессы для потусторонних вещей, наконец заговорил словами, понятными Даттону.
«Теперь, — приказал Штауф. — Теперь жертва должна исходить от тебя. Она должна быть принесена мне — живой. Последняя жертва».
На мгновение ребенок на алтаре изменился, превратившись из младенца в молодого человека, едва достигшего подросткового возраста. И Даттон понял, что это его особая обязанность — найти этого ребенка и привести его к Штауфу. Последняя жертва, последний штрих в сделке, заключенной Штауфом с этими существами.
Даттон колебался.
Что произойдет, если эти существа, питающиеся детьми, питающиеся жизнью, окажутся на свободе в этом мире?
Затем Даттон увидел свою награду. Это был лишь мимолетный образ, но он был чудесным. Он увидел великолепный дом и людей, готовых выполнять его приказы, исполнять каждое его указание. Больше никаких обшарпанных офисов, никаких деловых сделок, никакого предательства.
И больше не нужно беспокоиться о том, лучше ли он своего брата. Никто не мог желать большего.
Эти сплетни его не беспокоили. Счастливчиком окажется Даттон. Даттон будет лучше всех.
На этом видение исчезло. Даттон поднял глаза и увидел, как Штауф улыбается ему сверху вниз. И призрак Штауфа протянул Даттону нож, который держал в руке. Призрачный нож, подумал Даттон. Еще одна иллюзия.
Тем не менее, Даттон протянул руку, и его ладонь сжала лезвие. К его удивлению, пальцы коснулись чего-то холодного и твердого. По его телу пробежал толчок, словно нож содержал в себе часть великой силы Штауфа, силы из потустороннего мира. Затем энергия угасла, и Даттон почувствовал холодный металл в своей руке. Нож был настоящим.
Штауфу и тому, кому он служил, нужна была настоящая жертва, чтобы завершить своё вознесение; им нужна была кровь мальчика, мальчика, который уже был в этом доме, всего в нескольких шагах отсюда.
У Даттона была работа, его «особая услуга». Нож был всего лишь инструментом, убийство — всего лишь неприятным делом. В конце концов, Даттон был бизнесменом. А когда работа будет закончена, он получит единственное, что действительно имело значение — свою награду.
Как только Даттон ушел, Штауф вышел из тени. Из всех комнат в доме эта была его любимой. Именно в этой часовне начиналось истинное проявление его власти.
Он не хотел показывать себя другим до подходящего момента. Кому-то могло показаться, что он постарел на двадцать лет за двенадцать месяцев, но внешность была обманчива. Он был сильнее всех.
И всё шло так хорошо. Все — все его гости — идеально вписывались в его планы. Конечно, были и некоторые сюрпризы, но ничего такого, с чем он и направляющие его силы не смогли бы справиться с лёгкостью.
Он положил руку на алтарь, залитый кровью, а возможно, и душами детей.
Он слышал голоса детей, даже сейчас, маленькие кусочки их душ, все еще запертые в куклах. Они взывали, тоскуя по родителям, по товарищам по играм и по всем тем частям своей жизни, которые были отняты у них.
Те другие голоса, те, что направляли его руку с тех пор, как он взял в руки первый молоток, чтобы раздробить первый череп, эти голоса требовали от него так многого. Но он дал им то, что им было нужно.
Штауфу показалось, что он услышал, как куклы-дети разозлились, словно хотели вырваться из своих деревянных тюрем и сокрушить его. Штауф знал, что те, кто еще жил в этих куклах, ненавидели его. Они уничтожили бы его, если бы могли. Но другие голоса приберегли его для более важной цели.
Он почувствовал, как сила снова вошла в него через руки, наполнив его радостью и чувством цели. Не имело значения, что ему предстояло сделать. Когда голоса наполняли его таким образом, всё стоило того.
Голоса пели ему. Он открыл рот, чтобы подпевать, заглушая отдаленные голоса детей. Сила подняла его стул с каменного пола и развернула его, направляя к месту назначения. Настало время для того последнего действия, которое навсегда скрепит сделку.
С голосами внутри себя Штауф был непобедим.

Вместо этого Тэд спустился вниз. Он не хотел прятаться. Он хотел выбраться наружу, подальше от всех этих сумасшедших.
Он побежал к входной двери, надеясь, что она каким-то образом окажется незапертой, что найдется способ ее открыть.
Он дергал ручку, разговаривал с ней, умолял открыться. «Ну же, ну же…»
Она не сдвинулось с места.
Из этого сумасшедшего дома не было выхода.
«Есть люди, — говорила ему мать, — которые плохо обращаются с детьми. Они ловят детей, а потом причиняют им зло».
Мама Тэда никогда не рассказывала ему, что это такое. Она просто смотрела на него так, как обычно, сузив глаза до узких щелей, и он мог себе это представить.
Плохие вещи. В сумасшедшем доме.
«Пожалуйста!» — закричал он. Он не увидел на двери замка, защелки, ничего, чтобы открыть ручку. «Пожалуйста, ну же!»
Что-то завыло на кухне. Тэд даже не был уверен, человеческий ли это звук.
Тэд побежал в противоположном направлении.
В первой комнате, куда он заглянул, стояло пианино и множество растений. Дальше по коридору, через открытую дверь, он увидел другую комнату, полную книг. Это была комната, где раньше проводили встречи все остальные, единственная комната, которую Тэд еще не исследовал. Возможно, там было открытое окно или дверь, ведущая наружу.
Заиграло пианино. Это была мелодия, которую он помнил по давним песням матери, колыбельная. В те времена, когда мать пела ему колыбельные, когда она еще не отправляла его спать.
Тэд остановился и уставился. Пианино играло само по себе. Тэд уже видел такое забавное пианино однажды, когда его семья ездила в отпуск в горы. Автоматическое пианино, так его называли.
Но затем он увидел движение над клавишами. Пара рук, только руки, пальцы ударяли по клавишам, руки играли на пианино.
Он отступил назад.
А сзади его схватили другие руки.

25
Теперь игроки получили необходимые инструменты, и должна была начаться финальная драма.
Генри Штауф откинулся на спинку кресла и улыбнулся.
Несмотря на своё нетерпение, он хотел насладиться моментом хотя бы ненадолго.
У него было так мало таких моментов.
Конечно, жизнь изменилась к лучшему, когда к нему пришли голоса. Штауфу больше не нужно было жить по чужим правилам или пытаться как-то соответствовать их ожиданиям. Вместо этого он придумал свои собственные правила в виде игрушек, игр и головоломок.
Кому нужно было одобрение отца, жены или даже городского констебля? Насколько проще была жизнь, когда можно было играть в игры. Когда можно было разгадывать головоломки.
У игр и головоломок были начало и конец. Ими можно было управлять. За исключением того, что иногда концовка оказывалась неожиданной.
Когда вы создавали игры сами, сюрпризов было гораздо меньше.
Штауф, ведомый голосами, обладал талантом изобретательности и даром создавать вещи, которые трогали души детей.
Дети были лишь началом.
Эти жалкие, ноющие дети. Завоевать их доверие было так легко. Так просто дать им — и заставить их хотеть — орудия их собственного уничтожения.
Всё это для того, чтобы подпитывать голоса. А голоса, в свою очередь, дали Генри Штауфу силу.
Настало время финального акта. Предстояло свести вместе шестерых прекрасных жителей деревни: степенных Ноксов, из тех, кто никогда бы не взглянул на бездомного Генри Штауфа; прекрасную Мартину Берден, слишком очаровательную, слишком самовлюбленную, чтобы подумать о лысеющем мужчине, живущем на улице; безжалостного бизнесмена Брайана Даттона, который был бы рад эксплуатировать кого угодно, лишь бы потом попирать их; и некогда великого Гамильтона Темпла, который действительно считал, что кое-что понимает в магии.
Штауф усмехнулся. Будет так весело наблюдать за их падением.
А что насчет другой приглашенной гостьи? Он питал особую симпатию к старой, эгоцентричной, страдающей алкоголизмом Джулии Хайне. В конце концов, она так напоминала Штауфу его мать.
А затем в доме появился последний посетитель, седьмой гость: Тэд Горман, ребенок, такой невинный, такой легко поддающийся манипуляциям. В общем-то, ни в чем не виноватый. Штауф громко рассмеялся. Его гибель будет самой сладкой из всех.
Ведь кровь ребёнка откроет путь.
Штауф едва сдерживал своё волнение.
Голоса наконец-то исполнят своё обещание. И Штауф позволит голосам завладеть миром.
Видите, что происходит, люди? Видите, что происходит, когда вы так обращаетесь с Генри Штауфом? Вам никогда не было до меня дела!
И ему наплевать на всех вас. Никто этого не понимает. Ему не нужно играть по их правилам.
Генри Штауф готовился к заключительному акту. Наконец-то он получит то, что принадлежало ему.
Впервые в жизни Генрих Штауф был счастлив.
И это стало очень плохой новостью для остального мира.
Он заставит всех заплатить.

26
Теперь Даттон заполучил его. Седьмой гость, готовый быть поданным на блюде своему хозяину. Взамен Генри Штауф предоставит Брайану Даттону то, чего тот действительно желал.
Даттон притянул ребенка к себе, и мальчик тут же начал брыкаться. Словно ребенок понимал, что происходит, словно это вопрос жизни и смерти.
Потому что так оно и было. Смерть для парня, лучшая жизнь для Брайана Даттона.
Даттон несколько раз резко дернул пленника взад и вперед, чтобы измотать его. Ему приходилось держать ребенка слишком близко, чтобы как следует ударить его, чтобы тот затих и получил удар током. К тому же, Даттону нужно было быть осторожным. Он не хотел повредить товар. Одна маленькая случайность, и Даттон мог потерять все. Штауф хотел, чтобы ребенок остался жив.
Парень никак не мог перестать сопротивляться. Это начинало надоедать. Даттон уже проделал полпути в ад, чтобы получить желаемое. И вот ему предстоит еще одно испытание. Даттон подумал о ноже, спрятанном под курткой. Он решил, что сейчас это слишком рискованно. Парню чертовски повезло, что Штауф хотел, чтобы он остался целым и невредимым.
Тем не менее, мальчику не нужно было об этом знать. Даттон наклонился к уху мальчика и прошептал.
«Прекрати сопротивляться. Прекрати, иначе я сожму тебя до изнеможения».
Это немного замедлило парня. Даттон усмехнулся. Щепотка страха может творить чудеса.
Позади них продолжало играть пианино, теперь уже более живое, чем то сонное, что играло раньше, словно оно хотело, чтобы Даттон и мальчик станцевали джигу.
В соседней библиотеке стеклянные двери с грохотом распахнулись. Даттон услышал шелест листьев и шум дождя на цементном патио. Возможно, дом больше не мог вместить все это волнение и распахнул двери, чтобы не взорваться. Конец — славный конец — был совсем рядом, всего в паре лестничных пролетов.
Это конец для всех остальных, и начало вознаграждения для Даттона. Но сначала ему нужно было закончить свою работу.
Ему пришлось поднять мальчика на самый верх. В комнату на самом верхнем этаже дома, на вершину этого великолепного, безумного особняка. В комнату, где Штауф ждал все это время.
Даттон начал тянуть мальчика обратно в коридор и к лестнице.
Он обернулся и увидел дверной проем, в котором все еще был прижат к груди сопротивляющийся мальчик. Это будет немного неловко, но Даттон найдет выход. Его брат погиб. Брайан Даттон выжил.
Дверь была прямо перед ними. Даттон сделал первый шаг навстречу своей великой награде.
И тут в комнату вошли Эдвард Нокс и Мартин Берден.

Рот Тэда был закрыт рукой мужчины. Тэд пытался вырваться, укусить руку, закрывавшую ему рот. Но хватка мужчины была слишком сильной, его рука слишком крепко сжимала челюсть Тэда. Тэд совсем не мог пошевелить ртом.
Мужчина схватил Тэда за правую руку, его пальцы болезненно впивались в мышцы мальчика. И каждый раз, когда Тэд пытался вырваться, хватка мужчины становилась все сильнее.
Но Тэд все еще мог видеть.
В комнату вошли ещё двое. Красивая молодая женщина, лет двадцати, и худой мужчина на несколько лет старше его отца. Женщина улыбнулась и коснулась руки этого мужчины, словно они обменивались шуткой или каким-то секретом. Худой мужчина выглядел так, будто не хотел здесь находиться.
«Может, они смогут остановить того, кто меня схватил, — подумал Тэд. — Может, они меня спасут. Может, здесь не все сумасшедшие».
Вместо этого двое новичков уставились на Тэда так, словно он и был тем самым секретом, о котором они говорили. Секретом или шуткой.
«Он наш, Даттон, — сказал худой и нервный мужчина. — Мы придумали, что делать. Он наш…»
Тэд вытянул голову, пытаясь разглядеть человека, который его держал, того, кого звали Даттон. Но хватка Даттона все еще была слишком сильной.
«Нет, — сказал Даттон. — Я заполучил мальчика. Я победил. Я разгадал загадку».
Они дрались за него. Словно он был каким-то призом. За что? Тэд не хотел об этом думать. Одно было ясно: никто из этих троих даже не подумал спросить, чего хочет Тэд.
Слова матери Тэда о плохих людях и плохих поступках не давали ему покоя. Он почувствовал непроизвольную дрожь.
Затем женщина снова прикоснулась к мужчине. Тэд видел, как дети делают подобные вещи в школе, заставляя другого ребенка делать то, чего он на самом деле не хотел.
Как Билли Дамфи и все остальные дети заставляли Тэда прийти в этот дом. Неужели этот худой и нервный мужчина окажется таким же глупым, как Тэд?
Худой мужчина сделал шаг в сторону Даттона.
«Мы его возьмём». Худой мужчина пытался изобразить из себя крутого, но Тэду показалось, что это звучит неправильно, словно он не привык так себя вести. «На чердак. К Генри Штауфу и нашей награде».
Худой мужчина сделал еще один шаг в их сторону. Казалось, он пытался набраться смелости, как это делают дети перед дракой.
Рука Даттона отпустила руку Тэда. Тэд почувствовал, как Даттон перенес свой вес за его спину.
Нож мелькнул справа от Тэда. Он попытался вырваться из руки, которая все еще держала его за челюсть, чтобы повернуться и лучше рассмотреть его.
Хватка Даттона слегка ослабла, прежде чем его рука снова сжалась, и Тэд смог увидеть серебристую штуковину у своего уха.
Даттон вытащил нож.
Но все внимание Даттона было приковано к мужчине и женщине, находившимся в другом конце комнаты, и Даттон держал Тэда только одной рукой. Если бы Тэд смог вывернуться от ножа, возможно, он смог бы освободиться.
«Отдайте нам мальчика, Даттон, — настаивал худой мужчина. — Мы знаем, что с ним делать».
«Иди к черту», — ответил Даттон.
Тэд догадался, что это неправильный ответ. Другой мужчина оторвал губы от зубов. Он закричал и в ярости бросился прямо на Даттона.
Рука отдернулась от рта Тэда. Тэд упал на пол. Но он был свободен!
Худой мужчина врезался прямо в Даттона, сильно ударив его по руке. Нож упал на пол. Тэд откатился в сторону, подальше от драки. Возможно, если бы все остальные дрались, он смог бы вскочить на ноги и направиться к двери. Но пока он будет держаться ближе к земле и подальше от всех, пока не представится подходящий момент.
Игра на пианино продолжалась, всё быстрее и быстрее, словно они все были героями одного из фильмов, которые Тэд иногда смотрел по субботним вечерам. Это звучало как фоновая музыка какой-нибудь драки в баре.
Женщина увернулась от сопротивляющихся мужчин. Она опустилась на колени и схватила нож. Она выкрикнула одно слово:
"Эдвард!"
Худой мужчина огляделся и освободил одну руку на время, чтобы выхватить нож из руки женщины. Но двое мужчин споткнулись между женщиной и Тэдом. Это оставило четкую границу между Тэдом и дверным проемом в коридор. Тэд сделал один шаг в этом направлении, затем другой, стараясь вести себя непринужденно, боясь, что если он двинется слишком быстро и слишком рано, все попытаются его остановить.
Тэд услышал внезапный стон боли. Он увидел, как нож прорезал рубашку Даттона и скользнул между его рёбер. Другой мужчина, Эдвард, вытащил его, серебристый металл теперь был покрыт тёмно-красным налетом.
Увидев свою кровь на ноже, Даттон издал глубокий стон, наполовину смешок..
Эдвард снова ударил Даттона ножом.
Игра на пианино ускорялась, а боковая часть рубашки Даттона приобретала красновато-коричневый оттенок.
Тэд оглянулся. Женщина быстро обошла борющуюся пару, протянув руки к Тэду.
«Иди сюда, ты…» — начала она.
Но Тэд уже стоял на ногах и бежал.
Он выбежал из комнаты. Но куда ему было идти? Не наверх. Они хотели отвести его наверх. Там должно быть что-то плохое. Плохие дела, совершаемые плохими людьми. Что-то, от чего он должен держаться подальше.
Они также что-то говорили о старике Штауфе. Значит, он там, наверху, ждал его. Ждал, чтобы совершить что-то плохое. Тэд вспомнил стишок, который все дети пели перед особняком.

"Кровь внутри библиотеки,
Кровь вдоль по коридору,
Брызжет на парапете.
Эй, гости! Не прячьтесь за штору."

А вот что касается Штауфа, "сумасшедшего, больного и злого". Тэд поверил каждому слову.
Тэд бежал по коридору, пытаясь вспомнить все, что видел в других комнатах. Тогда он вспомнил: когда прятался на кухне, видел лестницу, ведущую вниз. Все, что он пытался открыть на первом этаже, было заперто. Но, может быть, он сможет найти выход через подвал.
Он пробежал по коридору и метнулся на кухню, надеясь скрыться из виду, прежде чем кто-нибудь поймет, куда он направляется.

27
Гамильтон Темпл искал мальчика. Вместо этого он нашел вот это.
Сбоку от лестницы между первым и вторым этажами открылся дверной проем. По крайней мере, он так предположил. На самом деле, еще минуту назад он спешил вниз, а в следующую полубегом, полуспотыкаясь, ввалился в эту комнату.
Темпл понимал, что добрался сюда не совсем обычным путем. Что, как он полагал, вполне соответствовало обстановке дома и духу вечера. По словам Элинор Нокс, этой ночью должно было произойти что-то важное; именно поэтому они все здесь – чтобы принять участие в этом событии. И, как догадывался Темпл, чем ближе они подходили к этому событию, тем меньше на них распространялись правила реального мира.
Так что, возможно, в этом волшебном доме можно совершать магические скачки. Темпл не мог придумать другой причины для своего появления в этой комнате.
Но если он случайно наткнулся на эту комнату, то и другие могли бы там оказаться. Ему нужно было быть осторожным. Штауф повышал ставки, стравливая одного гостя с другим. Вскоре любые признаки вежливости, которые гости проявляли друг к другу, могли исчезнуть в безумной гонке за обещанным призом. В конце концов, как Штауф писал в письме Темпла, и, несомненно, в других записках тоже, приз мог достаться только одному.
Так что соревнование Штауфа на самом деле было соревнованием на выживание — с дополнительными баллами за безжалостность, без сомнения. И кто из гостей выживет?
Темпл совершенно не доверял Брайану Даттону и Мартине Берден; он считал, что любой из них может пойти на что угодно, чтобы добиться желаемого. Эдвард Нокс был самодовольным, но слабым. Сам по себе он не казался опасным, но им легко могли манипулировать другие. Элинор Нокс, напротив, казалась человеком с добрым сердцем. Она была единственным человеком среди всех гостей, которому Темпл доверял, единственным, на кого можно было рассчитывать в борьбе против Штауфа.
Оставалась только Джулия Хайне, которая, казалось, все свое время тратила на то, чтобы вырваться из тисков самой себя — напиваясь до вечного оцепенения. Темпл не считал мисс Хайне такой уж непосредственной угрозой, как некоторых других, хотя в таком доме даже она могла наткнуться на что-то, что могло бы сделать ее опасной.
Теперь Темплу придётся заботиться обо всех них. И, если это возможно, он должен будет не дать никому из них, кроме Элинор, завладеть мальчиком.
Но кто еще мог здесь быть? Комната, в которую он случайно забрел, выглядела как какая-то лаборатория. Она не казалась такой уж большой. Впрочем, внешность в этом месте часто бывает обманчива.
"Мальчик?" — позвал он.
Он внимательно огляделся вокруг, на случай, если кто-то еще прячется в тени.
Это место было заполнено научным оборудованием. Столы и полки были заставлены пробирками, банками для образцов и загадочными на вид инструментами. С потолка свисали большие емкости, наполненные какой-то темно-красной жидкостью, которая, как искренне надеялся Темпл, не была кровью. А в дальнем конце комнаты полностью доминировал огромный аппарат, увенчанный парой электрических катушек. Темпл понятия не имел, для чего Штауф мог использовать что-то подобное. Все это выглядело как что-то из «Доктора Джекила и мистера Хайда» или «Метрополиса».
По сути, Штауф собрал очень хорошо оборудованный исследовательский центр. Но что именно он исследовал?
И все же, в такой комнате могли бы храниться ответы, если бы Темпл смог хоть немного разобраться в царящем здесь беспорядке.
Он не услышал в комнате никаких других движений. "Мальчик?" — снова позвал он. Большая стеклянная дверь, казалось, вела в какое-то холодильное отделение. Темпл попытался открыть дверь, но она была заперта. Будем надеяться, что у мальчика хватит ума не прятаться в таком месте. Иначе он может замерзнуть.
Темпл был одновременно очарован и разочарован этим местом. У него было ощущение, что именно здесь Штауф придумал многие из трюков, которыми был усеян дом, — трюки, созданные наукой, а не какой-то продвинутой магией. Возможно, они и выглядели сверхъестественными, но их причины, вероятно, были вполне реальными.
«Вот это», — пробормотал он, проводя руками по поверхностям некоторых из самых странных устройств. «Да. Вот оно. Не магия, а какое-то безумное…»
Осмелился ли он назвать это наукой? Казалось, Штауф углубился в совершенно новые области оккультизма. Возможно, здесь все-таки есть немного магии.
Между двумя катушками, прижатыми к стене, пролетели искры. Значит, некоторые из этих машин теперь работают. Возможно, это те самые машины, которые создавали эффекты в доме. Для большинства из них не составило бы труда найти научное объяснение. Может быть, там были спрятаны магнитофоны, которые озвучивали голоса кукол.
Конечно, Элинор Нокс подозревала, что за этими куклами скрывается нечто большее, и Темпл в то время был готов в это поверить. Но сверхъестественные события очень трудно доказать — или опровергнуть. Это размывание границ между возможным и невозможным было одним из краеугольных камней хорошего магического представления. А Штауф придумал магический номер поразительной сложности.
Часть Темпла не могла не восхищаться той невероятной, извращенной энергией, которая была вложена в создание всего этого. Штауф был поистине безумен; каждая минута, проведенная Темплом в этом доме, все больше убеждала его в этом. Но его безумие, казалось, заключало в себе какую-то дикую цель, которую Темпл даже не мог себе представить.
Темпл все еще надеялся, что за всем этим скрывается настоящая магия.
В этой комнате наверняка найдутся подсказки о том, как Штауф управлял всем в доме. Возможно, он даже узнает, где спрятался игрушечник. Темпл не отказался бы узнать что-нибудь такое простое, как способ открыть входную дверь.
Он взял с центрального столика небольшую книжку. По всей видимости, это был какой-то дневник.
«В этот день, — зачитал вслух Темпл, — я открыл для себя способ общаться с помощью своих голосов».
Его... голоса? Что это значит? Кто-то другой передавал ему всю эту информацию?
Темпл листал страницы, бегло просматривая неразборчивый почерк, пока Генри Штауф с гордостью не написал об убитой им женщине, преступлении, за которое его так и не поймали, событии, которое каким-то образом, по крайней мере в извращенном сознании Штауфа, привело к созданию первой из его кукол.
По словам Штауфа, его голоса были из другого мира, возможно, даже из другой плоскости существования. Они обладали огромной силой, но требовали больших жертв.
В частности, речь идет о жертвоприношении детей.
Голосам больше не хватало жертв, которые мог принести Штауф. Они хотели войти в этот мир, чтобы самим выбирать себе жертвы.
Согласно книге, находящейся в руках Темпла, Штауф обещал открыть путь этим существам, принеся последнюю жертву. Сегодня ночью. Путь откроется смертью других гостей, а затем, когда придёт время и кровью ребёнка.
«Я хотел власти, настоящей магии. Если она существует. Вот почему я пришел сюда. Но не это…» Темпл не смог дочитать дальше.
Он поднял глаза и увидел на столе перед собой призрака — призрака мужчины с дырой в макушке. Мужчина наклонился над краем стола и достал мозг из большого ведра.
Это выглядело как небольшая инсценировка, разыгранная специально для него. Отвлекающий маневр, чтобы удержать его здесь, чтобы он не помешал планам Штауфа.
Ну, это не сработало бы. Темпл бросил книгу обратно на стол. Она прошла сквозь призрака, и призрак исчез.
Темпл был стар и устал, но он будет бороться с Генри Штауфом и злом, которое тот хотел принести в этот мир, используя все оставшиеся в нем силы.
Возможно, он найдет здесь ответы, но его убаюкает желание забыть обо всем, что связано с мальчиком.
Он не позволил бы Штауфу победить.
Ему оставалось выполнить последнее задание. Забрать мальчика и Элинор Нокс и вывезти их троих отсуда.
Возможно, он вернется когда-нибудь, чтобы узнать эти секреты, но не тогда, когда на кону жизни других людей.
Возможно, Штауф даже жил, питаясь кровью детей. Были вещи, которыми Темпл не хотел заниматься.
Он поспешил обратно тем же путем, которым пришел.
Где-то внизу он услышал крики испуганного ребенка.

Мартин Берден не могла в это поверить. Ребёнку удалось выбежать из комнаты.
Даттон упал на колени, из раны хлынула кровь. А Эдвард Нокс смотрел на нож в его руке, как какой-то большой, глупый бык, словно никогда прежде не видел крови.
«Эдвард!» — крикнула ему Мартина. «Ребенок! Он убегает!»
Нокс резко повернул голову, чтобы посмотреть на нее, словно удивившись тому, что она все еще находится с ним в комнате.
«Ты должен был это сделать!» — настаивала Мартина, быстро подходя и беря его за руку. «Иначе он бы сделал это с нами!»
Он мог только смотреть: на Мартину, на упавшего Даттона, на нож в своих руках. Она подошла к Ноксу, обняла его за сухой рукав и вывела из комнаты.
Бедный Эдвард был в ужасном состоянии. Его руки и предплечья были покрыты кровью. Она же даже не вспотела.
Мартине нравилось, как всё складывалось. Отныне всю грязную работу ей будут делать мужчины.
Она видела, как ребенок побежал по коридору. Она обернулась, чтобы последовать за ним, и увидела, как он быстро свернул на кухню.
«Сюда», — настаивала она, обращаясь к Ноксу. «Быстро. Мы же не хотим его потерять».
Даттон застонал позади них. Он получил по заслугам. Она была рада от него избавиться. Даттон мог бы стать проблемой. Совсем не такой, как ее дорогой, милый Эдвард.
Нокс шел рядом с ней, не отставая от ее быстрого шага, но практически не глядя, куда они идут. Словно простая стычка с ножом лишила его способности мыслить. Мартина это вполне устраивало, если только, когда она ему прикажет, он снова воспользуется ножом.
Ребёнка нигде не было на кухне. Куда он мог деться?
Мартина увидела лестницу, ведущую в подвал. И они поняли, благодаря милой Элинор, что оттуда нет выхода.
«Мы поймали этого маленького ублюдка!» — она потянула Нокса за собой, чтобы он повел ее вниз по узким ступенькам. «Поторопись, Эдвард!»
Нокс спускался по ступенькам так быстро, что она боялась, что он может упасть. Он пыхтел и задыхался, спускаясь по лестнице. Бедняжка получит сердечный приступ.
Даже это устраивало Мартину, если только он сначала достанет ей мальчика.
Да, использование людей, позволение им выполнять всю грязную работу, стало еще одним хорошо усвоенным уроком, еще одной вещью, за которую ей нужно будет поблагодарить мистера Штауфа. Как только они доставят мальчика и получат свою награду.
А что, если бы Штауф не отдал приз обоим? Что, если бы он настоял на точном соблюдении текста записки? Что, если бы в живых остался только один из гостей?
Что ж, тогда Мартине все-таки придется запачкать руки.

28
Элинор услышала звуки борьбы внизу.
Она задумалась, не стоит ли ей развернуться, спуститься вниз и посмотреть, сможет ли она чем-нибудь помочь. А вдруг в драке замешан Темпл или мальчик?
Но у неё была работа; работа, о которой они с Темплом договорились. У неё сложилось впечатление, что Гамильтон Темпл может позаботиться о себе сам. А шум снизу вполне мог быть очередной уловкой Генри Штауфа, как, например, капающая кровь в подвале, которая вовсе не была кровью. Штауф, возможно, пытался отговорить её от посещения того места, которого он больше всего боялся.
Он хотел, чтобы гости привели к нему мальчика. И он ждал где-то на самой вершине лестницы. Но что, если кто-то поднимется по этой лестнице без мальчика? Что, если кто-то сможет остановить мальчика, прежде чем он доберется до мастера игрушек, либо найдя, где мальчик спрятался, либо остановив того, кто привел мальчика к Штауфу?
Что же тогда произойдет? Элинор надеялась, что у нее будет возможность это узнать.
Так или иначе, она поднималась по этой лестнице, чтобы выполнять обязанности часовой и не дать Штауфу получить то, чего он больше всего желал.
Могла ли Элинор на такое пойти? Каким-то образом за последние несколько лет замужества она перестала быть очень активной. Большую часть времени она проводила дома, став настолько зависимой от Эдварда во многих вещах. Но она не всегда была замужем за Эдвардом, его работой, их жалким маленьким домиком и бесконечными долгами. Когда-то, давным-давно, она была независимой женщиной. И ей придется снова стать независимой.
Она, конечно, могла бы попытаться найти ребенка. Но что, если кто-то другой найдет его первым? Что, если кто-то, сопротивляясь и крича, затащит молодого человека наверх по лестнице?
Она так надеялась, что тот, кто поднимет его по лестнице, окажется не Эдвардом.
Она вообще знала своего мужа?
Она вспомнила, как получила приглашение от Штауфа. Казалось, это длилось гораздо дольше, чем несколько дней. Но потом время, проведенное в этом доме, показалось ей гораздо дольше, чем несколько часов. Она вздохнула. Может ли одна ночь длиться целую жизнь? Здесь ей так казалось.
У нее было плохое предчувствие с того самого момента, как она прикоснулась к приглашению. Но Эдвард настоял на том, чтобы она пошла с ним. А потом Эдвард, ее муж и покровитель, оставил ее в доме, полном опасностей.
А что, если бы Эдвард поднялся по лестнице с той женщиной, с той Мартиной? Возможно, Эдвард думал, что скрыл свое влечение к этой молодой женщине, когда гости собрались все вместе.
Но затем изменилось и его отношение к жене. После того инцидента в подвале он казался таким злым на Элинор, словно она была для него лишь обузой. Жена ему больше не нужна.
Она ничуть не удивилась его исчезновению. Она наблюдала, как он разглядывал молодых женщин уже очень давно, целые годы, если подумать. Она, наверное, ожидала, что он изменит ей, как только кто-нибудь из них оглянется назад. В этом, по крайней мере, Элинор не разочаровалась.
Она всё ещё надеялась, что Эдвард не приведет ребёнка.
Она, конечно, могла бы остановить Мартину, эту бесстыдную девицу. И она, возможно, была бы достаточно сильна, чтобы противостоять Эдварду, но признал бы он свою вину? Смогла бы она одолеть их двоих вместе?
Возможно, до этого не дойдет.
Она начала подниматься по лестнице.
И у этой истории был другой финал. Она поняла, что, возможно, больше никогда не увидит Эдварда.
Почему-то это уже не казалось таким важным, как ещё несколько часов назад.
Элинор пришлось признать это. Возможно, на это ушли годы, но она была зла: на своего лицемерного мужа, на эту распутницу в красном платье, Мартину Берден, и на этого сумасшедшего игрушечника, который всех их сюда пригласил, Генри Штауфа.
И, как призналась Элинор, она злилась на себя. Ей надоело позволять другим распоряжаться своей жизнью. Теперь она сама возьмет свою жизнь в свои руки.
Она должна была сделать это, для себя самой.
Элинор показалось, что она услышала какой-то новый звук — тихие, высокие голоса, шепчущие что-то, чего она не могла расслышать. Неужели это очередная уловка Штауфа? Если да, то у нее не было на это времени.
Она поднялась на третий этаж. Здесь царил полный беспорядок, наполовину мастерская, наполовину чердак. Повсюду валялись выброшенные игрушки: куклы без рук, наполовину вырезанные лошадки, деревянные бруски, раскрашенные странными символами. Отбросы Штауфа, подумала Элинор. Здесь было так тесно, что это было отличным местом, чтобы спрятаться.
Если мальчик был здесь, как ей заставить его показаться? Она хотела бы знать его имя. Сможет ли она добиться его доверия? Она не считала себя очень страшной. Но в этом месте было много странных и опасных вещей, вещей, которые не всегда были тем, чем казались. Если бы она была того же возраста, что и мальчик, она не была уверена, что доверила бы кому-либо свою душу.
Что это было?
Она почувствовала это, как только отошла от лестницы.
Она была здесь не одна.
Она никогда не ощущала такой необузданной силы. Что-то пронизывало воздух здесь, что-то зловещее. Неужели это исходило от Штауфа? Он, должно быть, совсем рядом, так высоко в доме. Но почему-то ей казалось, что эта сила не от людей и даже не из этого мира.
Почему-то ей казалось, что эта сила может контролировать Штауфа, а не наоборот.
Она хотела сбежать, убежать от этой силы. Но она убегала бы слишком долго. Она должна была встретиться с этим лицом к лицу, даже если это её убьет. Потому что, если она этого не сделает, она станет ничем, вся её новообретённая независимость — лишь обманом.
Она начала разбирать груды игрушек, некоторые из которых были собраны лишь наполовину, а другие — наполовину разрушены.
«Здесь кто-нибудь есть?» — позвала она.
Ей показалось, что она услышала какой-то слабый ответ, словно далекий шепот из самых глубоких щелей; те же самые детские голоса. Но она не услышала ни шороха обломков, ни тяжелого дыхания, которое обычно издает беглец. Вероятно, его здесь нет. Было что-то другое. И Элинор это найдет.
А может, кто-то другой? Она подумала об гостях, рассматривая каждого — впервые, как она поняла, — как личность.
Почему именно шестеро гостей? Почему из всех жителей Штауф выбрал именно их шестерых?
Она думала о других: о бродяжке Мартине Берден, о увядающей Джулии Хайне, о страдающем артритом Гамильтоне Темпле, о безжалостном Брайане Даттоне и о том, что их объединяло с ней и ее мужем. Все они, так или иначе, растратили свою жизнь впустую; все они упустили свои мечты.
Именно это и предлагал им Генри Штауф. Их собственные, слегка поношенные мечты. Но сейчас это казалось таким пустым обещанием.
По правде говоря, ей казалось, что Штауф лишь на словах стремится исполнять мечты гостей. Игрушечник, похоже, гораздо больше интересовался тем, как играть с ними. Штауфу было важно лишь получить желаемое.
А чего же хотела Элинор Нокс?
Она стала совершенно другой женщиной.
Она больше не чувствовала себя такой важной. Ей было все равно на себя, на Эдварда или на их рухнувшие мечты. Она была в этом доме с одной целью. Она хотела спасти ребенка. А после него, возможно, и всех остальных детей, освободив их души из этого проклятого особняка.
Она снова услышала шепот. Но теперь он был отчетливее, достаточно отчетливым, чтобы она могла разобрать слова и фразы.
"Отведи меня домой — хочу к маме — Можно мне поиграть?"
С каждым словом детские голоса становились всё громче. Теперь она знала, откуда они берутся. Каким-то образом куклы снова заговорили с ней.
«Где ты?» — позвала она. Она задумалась о других своих чувствах, о злых мыслях. «Ты в опасности?»
«Они больше не смогут причинить нам вред. Мы мертвы».
«Мы мертвы. И мы в ловушке».
«Помогите нам. Помогите нам убраться отсюда».
"Не дайте им прийти!"
Голоса кукол уже говорили это раньше. Но теперь они приобрели новый, ужасающий смысл. Зло, которое она чувствовала, было совсем рядом. Теперь ей было еще важнее найти мальчика.
Она начала разбирать вторую кучу. Казалось, в этом мусоре могли быть обломки всех мыслимых игрушек. Но пока она не нашла ничего живого.
Ей пришлось остановиться и немного отдохнуть. Несмотря на настойчивость в голосах куклы, это место очень её утомляло.
Если только это не была не она.
С этим местом было что-то еще не так; какая-то сила, казалось, высасывала энергию из окружающего ее воздуха.
Эта сила, казалось, затрудняла движения, словно Штауф контролировал сам воздух на этом пыльном чердаке. Ее ноги и руки двигались все медленнее с каждой кучкой мусора, которую она исследовала.
Ее суставы словно онемели. Ей стало трудно двигаться, как будто здесь сильнее действовала гравитация.
Возможно, это она менялась. Неужели Штауф старил её? Возможно, она увядала с каждым шагом. Возможно, переходя от одной кучи игрушек к другой, она превратилась в прах.
Она попыталась откинуть прядь волос. Но пальцы не разжимались. Казалось, они застряли на месте.
Она подняла руку.
Её рука казалась сделанной из дерева.
Она перестала быть человеком. Она превращалась в одно из творений Штауфа, гигантскую игрушку в натуральную величину, марионетку, с которой мог играть мастер игрушек.
"Нет!"
Она с грохотом упала на чердак.
У нее еще сохранялся голос, но она больше не чувствовала и не могла двигать руками и ногами.
«Помогите нам!» — снова закричали куклы. «Не дайте им прийти!»
Элинор расплакалась. Как она могла им помочь, если сама превращалась в куклу? Это случится со всеми. Штауф был слишком силён.
Если он мог так с ними поступить, как они могли спасти мальчика?

29

Тэд надеялся, что не ошибся. Он, не задумываясь, бросился вниз по лестнице, просто желая убежать от этих сумасшедших в этом сумасшедшем доме.
Но здесь, в этом подвале, в этом лабиринте, было так мало света. Бегать здесь было трудно. Можно было споткнуться обо что-нибудь или заблудиться, потому что проходы извивались туда-сюда.
Но ведь должны быть места, где можно спрятаться, подумал Тэд. Много мест, где можно спрятаться, со всеми этими извилистыми улочками. Где-то здесь внизу наверняка есть одно или два окна. И окно можно открыть, или разбить стекло. Может быть, даже есть дверь в подвал. Он был довольно худым; он мог протиснуться в маленькое пространство. Он протиснулся через кухонное окно, когда попал сюда.
Даже если окна были крошечными, может быть, он сможет как-то крикнуть своим друзьям. Они ведь не могли все уйти. Он был уверен, что они ждут снаружи, по крайней мере некоторые из них, смеются и жуют жвачку, ожидая, чтобы подшутить над Тэдом, когда тот снова выйдет. Его друзья не уйдут, как бы поздно ни стало. Или уйдут?
Он пробежал по одному туннелю, резко повернул направо и побежал вверх по другому.
Он увидел на потолке огромные красные пятна, стекающие к нему. Это было похоже на кровь, заливающую его в красное. Но он не остановился. Это был очередной трюк, как тот рояль наверху. Этот дом был полон трюков. Но Тэд больше не собирался на них попадаться.
Он бежал, пока не добежал до входа в большую комнату. Комната была размером с актовый зал в школе, и всё пространство было заполнено коробками. Это были длинные коробки, похожие на гробы.
Но ящики или гробы не могли оставаться неподвижными. Их крышки, казалось, постоянно двигались вверх и вниз, внутрь и наружу, словно гигантская головоломка.
Это место было наполнено хитростями и загадками. Он долго стоял, наблюдая, как крышки гробов с грохотом открываются и закрываются.
Ему хотелось отступить, убежать куда-нибудь подальше. Но куда еще он мог убежать? Он застыл на месте, наблюдая, словно ожидая чего-то ужасного.
Из одного гроба протянулась рука. Затем из других гробов потянулись другие руки. Некоторые были похожи на руки скелетов, другие же были покрыты кожистой плотью — плотью, которая отслаивалась хлопьями, когда руки хватались за края ящиков, поднимая гниющие тела, чтобы посмотреть на Тэда.
Это всё уловки, напомнил себе Тэд. Ему не нужно было верить ни одной из них. Ни одна из них никогда его не напугает.
Над гробами появлялись лица, трупы поднимались один за другим, все они улыбались Тэду, все они смотрели на него с предсмертными ухмылками.
Затем один из трупов открыл рот.
«Мы тебя ждём, мальчик», — сказал голос, похожий на скрежет ножа по камню.
«Мы тебя ждём, Тэд», — прошептал другой, словно угасающий ветерок. Третий повторил то же самое, словно раскат грома, предвещающий приближающуюся бурю.
Тэд покачал головой. Его не возьмут. Он снова сбежит — куда-нибудь, куда угодно. Но почему-то его ботинки не двигались; ноги словно прилипли к полу.
А трупы сказали еще кое-что.
«Мы голодны, Тэд. Ужасно голодны».
«Мы тебя ждём».
«Мы голодны. Мы ждём».
Ему нужно было как-то убежать. При желании он мог бы заставить себя двинуться с места. Но ему нужно было отвернуться и бежать.
Трупы в гробах наклонились вперед, словно готовы были выскочить все одновременно, бросившись вперед и сокрушив Тэда под горой гниющей плоти.
Всё это были уловки, говорил он себе. Уловками он не победит.
Он закрыл глаза. И его ноги зашевелились. Как только он перестал видеть трупы, заклинание рассеялось.
Наконец он отстранился и повернулся, чтобы убежать.
Он открыл глаза, ожидая увидеть пустой коридор, через который он пришел.
Но там его тоже кто-то ждал.
Там, всего в нескольких шагах от него, стояли молодая женщина и худой, нервный мужчина из музыкального класса, наблюдая за ним. Эдвард, худой мужчина, все еще держал окровавленный нож. Он быстро двинулся вперед. Острие ножа уперлось в горло Тэда.
«Теперь ты пойдешь в нами», — сказал мужчина.
Он и женщина улыбнулись друг другу, словно снова делились своим секретом. Тэд посмотрел на нож, приставленный к его горлу.
Женщина ахнула. Эдвард издал рвотный звук. Нож выпал из рук.
Тэд поднял глаза и увидел, что кто-то схватил Эдварда за шею. Это был старик, которого Тэд видел в игровой комнате, единственный, кто до сих пор не хотел использовать Тэда в качестве приза.
Двое мужчин дрались. Тэд услышал позади себя сильный шорох, когда трупы поднялись. Они смотрели, кричали и ликовали, наблюдая за борьбой двух мужчин, словно это была какая-то жуткая схватка, устроенная исключительно для их развлечения.
Старик швырнул человека с ножом к каменной стене.
Тэд услышал треск. Нож выскользнул из рук Эдварда.
Эдвард рухнул на землю. Он перестал дышать. Возможно, это был свет внизу, но Тэду показалось, что мужчина растворился в тенях вдоль стены, словно превратился в статую, в каменную скульптуру трупа.
Тэд и старик повернулись к женщине.
Она виновато улыбнулась, словно говоря, что, конечно же, ни в чем не виновата. Она открыла рот, но не произнесла ни слова.
Тэд и старик долго стояли там. И, пока они наблюдали, женщина изменилась.
Ее тело начало дрожать, сначала лишь слегка вздрагивая, но вскоре она начала сильно трястись. И пока она дрожала, она начала распадаться, словно состояла не из костей и кожи, а из чего-то еще.
На ее щеках и руках появились дыры, из которых сочилась густая зеленоватая слизь. Ее извиняющаяся улыбка исказилась и перевернулась.
Из ее разлагающегося рта вытянулся огромный язык, тянувшийся к Тэду, словно она хотела обернуть им мальчика и утащить его за собой на смерть.
Старик встал перед Тэдом, готовый защитить его, но огромный длинный язык тяжело упал на пыльный пол, за ним последовали отвратительные остатки Мартины Берден. Вскоре от женщины осталась лишь зеленоватая слизь, медленно просачивающаяся в земляной пол.
Но прежде чем слизь исчезла, Тэд заметил что-то в ней. Лицо, насмешливо смотрящее на него снизу вверх.
Старик схватил его за плечо. «С тобой все в порядке, сынок. С тобой все хорошо. Она… это… всего лишь иллюзия».
Но Тэд не согласился. Разве старик не видел лица? Оно больше не принадлежало женщине. Вместо этого оно превратилось в лицо игрушечника — Генри Штауфа. И Штауф смеялся.
Тэд был уверен, что женщина действительно там была, и что она умерла, убитая Генри Штауфом. Словно худой мужчина и женщина были единым целым в игре Штауфа, и, раз один мертв, другой должен последовать за ним — словно все они были марионетками безумного игрушечника.
Лицо Штауфа рассмеялось и подмигнуло Тэду, подмигнув так, словно говорило: «До скорого».
Позади них трупы замкнулись в себе, крышки гробов захлопнулись, словно они тоже слишком хорошо видели это лицо.
«Здесь больше ничего нет», — сказал старик. Он взял Тэда за руку и повёл его обратно тем же путём, выведя из лабиринта подвала.
Тэд поднял взгляд на странного старика в тюрбане и плаще. Возможно, с помощью старика ему все-таки удастся сбежать из этого дома.

Как такое могло произойти?
Даттону пришлось отпустить остальных. У него подкосились колени; ему приходилось опираться на стену. Ему нужно было немного отдохнуть, вот и все. Немного отдохнуть, а потом он вернется к своим делам.
Ему нужно было найти что-нибудь, чтобы перевязать рану. Как только кровотечение остановится, с ним все будет в порядке. У него будет достаточно времени, чтобы обратиться в больницу после того, как он выиграет приз Штауфа.
Как только он залечит свою рану, он вернется в часовню и попросит наставления у верховного жреца. Он был избранным. Записка Штауфа ясно это давала понять.
Штауф не стал бы отнимать у него награду, особенно когда он был так близок к ней. Особенно когда он был избранным. Это была лишь незначительная неудача. Даттон был выжившим.
Он вышел из музыкальной комнаты, опираясь на стены. Ему нужно было вернуться в свою комнату. Возможно, немного отдохнуть на этой удобной мягкой кровати. Вероятно, неподалеку была ванная комната с какой-нибудь аптечкой. Если нет, Даттон всегда мог использовать простыни, чтобы сделать временную повязку. Штауф не возражал бы. В конце концов, Даттон был избранным.
Он тяжело опирался на перила, медленно поднимаясь по лестнице. Дверь в его комнату находилась прямо напротив лестницы. Всего несколько футов. Войдя в комнату, сделав пару глубоких вдохов, Даттон подтолкнулся к кровати.
Портфель все еще стоял там, тот самый, которым он разгадал головоломку, приведшую его в часовню. Он отодвинул его, чтобы лечь. Но когда его пальцы коснулись кожаного чехла, они наткнулись и на замок.
Корпус приоткрылся на пару дюймов. Даттон увидел внутри вспышку зеленого света.
Он поднялся в сидячее положение и до конца открыл футляр. Он был полон денег, до отказа набит купюрами по несколько тысяч долларов.
Даттон улыбнулся. Штауф вручил ему награду. Она всё это время ждала его здесь. Должно быть, здесь миллион долларов.
Ему больше никогда не придётся беспокоиться о деньгах.
Но ему с трудом удавалось держать глаза открытыми. Это была, несомненно, мягкая пуховая койка. Кровать, достойная короля. Короля Даттона. Он даже не осознавал, насколько устал.
Он открыл глаза, чтобы еще раз взглянуть на деньги. Его взгляд скользнул вниз, к рубашке, мокрой, темно-красно-коричневой, залитой кровью.
Он совсем забыл о ране. Откуда берется вся эта кровь? Казалось, она никогда не прекратится.
Ему было трудно сидеть. Деньги придадут ему сил. Он потянулся, чтобы поднять несколько купюр, но не чувствовал пальцев.
Даттон смог покачать головой. Всё было не так. Он выжил. Ему повезло.
Как он мог умереть от потери крови, будучи богатым?
Он откинулся на кровать и уставился в потолок.
Ему было очень холодно.
Прежде чем закрыть глаза, Даттон ничуть не удивился, увидев собственного брата, который смотрел на него сверху вниз, прижавшись лицом к льду.

Тэд вырвался из хватки пожилого мужчины. Они почти выбрались из подвала и были готовы подняться наверх. Но как далеко наверх мужчина хотел его завести?
«Ты должен пойти со мной», — сказал мужчина в тюрбане.
Тэд поднял на него взгляд и, рискуя показаться неблагодарным, констатировал очевидное.
«Почему я должен тебе доверять?» — спросил он.
Часть его души хотела относиться ко всем с подозрением; это был какой-то сумасшедший дом, где ничто не было тем, чем казалось. Но даже задавая свой вопрос, Тэд понимал, что этот человек другой. Каким-то образом этому человеку можно было доверять.
«Пожалуйста», — настаивал старик, но в его глазах читалась доброта, которой Тэд не видел у других. «Пойдем со мной. Прежде чем…»
Он снова протянул Тэду руку. И Тэд взял её.
Старик поднял голову, что-то почувствовав, но было уже слишком поздно.
Тэд тоже поднял голову; он услышал высокий, тонкий свист, звук чего-то, рассекающего воздух.
Это был провод, тонкий, серебристый провод, вырвавшийся из темноты. Он пронесся по коридору, над головой Тэда, но на такой высоте, что перерезал старику шею.
Гамильтон Темпл отпустил руку Тэда и потянулся вверх, пытаясь поймать проволоку, прежде чем она перережет ему горло.
Но он был слишком медленен, его рука опоздала. Проволка обвилась вокруг шеи Темпла. И где-то в тени над ними что-то с невероятной силой натянуло проволоку.
Старик ахнул. Его глаза расширились. Он посмотрел на Тэда сверху вниз, словно извиняясь.
«Нет», — сказал Тэд, чувствуя, как подступают слезы, хотя и сдерживался. Он начал плакать. Как ребенок. Как слабак. Старик не мог умереть. Только он мог помочь Тэду.
«Нет, мистер, пожалуйста», — взмолился Тэд.
Проволка натянулась еще сильнее. Тэд поднял глаза. Ее протягивали через отверстие в полу наверху. Еще один трюк мастера игрушек.
Глаза старика вытаращились еще больше. Он ахнул. Попытался кашлянуть.
Он обмяк, повиснув на проволке. Он перестал двигаться, а затем и дышать.
Проволка ослабла. Старик сполз на пол.
Тэд стоял там, тело лежало у его ног. Он ждал. Он услышал, как открылась дверь в подвал. Он услышал, как спускаются по ступеням.
Тяжелые шаги.
Ему больше некуда было идти. Ему показалось, что он снова услышал, как за его спиной открылись крышки гробов. Голодные трупы ждали его.
Он мог подождать шагов сверху.
Или же он мог бы попытаться обойти их.

30

Джулия Хайне сделала именно то, что хотел Штауф, установив проволку так, чтобы перерезать Темпла, когда тот будет проходить мимо, — и трюк сработал на ура. Темпл был обезврежен. Тэд остался один. Теперь она получит свою награду.
Она, пританцовывая, поднялась в свою комнату.
Она посмотрела в зеркало. Она была стара, но в мягком свете свечи морщины выглядели не так уж и сильно. Это напомнило ей о том отражении, которое она когда-то видела в зеркале.
«У меня когда-то были прекрасные волосы», — заявила она.
Она улыбнулась своему отражению. Разве ее волосы уже не сияли, как много лет назад? Возможно, ее награда уже начинала приносить плоды.
«Я сама когда-то была молода», — добавила она, стремясь помочь этому процессу.
Да! Джулия в зеркале становилась моложе. Ее лицо выглядело моложе, более подтянутым. Круги под глазами, морщинки вокруг глаз, нахмуренные брови — все исчезло. Штауф знал, чего хочет, и она получит свою награду!
«О да, — настаивала она, глядя на своё зеркальное отражение. — Молодость. Вот чего я хочу. Снова стать молодой».
Она обращалась к зеркалу, словно к возлюбленному. Уговаривала отражение, указывала путь. Она полностью отдалась воле Штауфа, и теперь Штауф отдаст её ей. Да! Она не испытывала этого чувства восторга, этой всепоглощающей надежды уже много лет. У неё будет совершенно новое будущее. Она не совершит тех же ошибок. Она оставит бутылку и плохих людей позади. Она использует свою молодость и красоту, чтобы чего-то добиться в этом мире.
Она была такой лёгкой и подвижной!
«Ну, — сказала она с кокетливой улыбкой, — похоже, я свободна для этого танца».
Но отражение в зеркале становилось все моложе.
Возможно, даже слишком далеко.
Она хотела быть молодой женщиной, лет двадцати, на несколько лет моложе Мартины Берден. Она не хотела быть слишком молодой. У нее было такое трудное подростковое время. Все то, что делал с ней отец, и то, что мать не защищало ее. Она не хотела больше никогда думать об этом.
«Нет, пожалуйста». Она покачала головой. «Это слишком…»
Но теперь она снова превращалась в девочку, теряя в росте сантиметры. Она также не могла ясно мыслить, словно, теряя годы, она теряла и себя.
Вскоре она ничего не будет помнить, осознала Джулия с нарастающим ужасом. Она снова совершит те же ошибки.
«Нет, это не то, чего я хотела!» — закричала она. «Это…»
Она моргнула. Почему она здесь? Почему она в этом незнакомом доме? Она что-то сделала не так? Мама снова ее накажет?
«Нет, мамочка! Я хочу к маме! Я…»
Но потом она разучилась говорить. И ходить.
Она была слишком мала, чтобы увидеть себя в зеркале, и, наконец, сползла со стула и поползла по полу... Она отползла от зеркала.
Каким-то образом она оказалась в коридоре.
Она снова стала Джулией Хайне. Старая Джулия, вся молодость ушла.
Штауф мог дать ей то, что она хотела, но ей нужно было уточнить. И предстояло сделать еще многое.
Она найдет мальчика и приведет его к игрушечнику. Но, возможно, сначала ей стоит хорошенько выпить чего-нибудь крепкого.
Она усвоила урок, глядя в зеркало. Это была её последняя ошибка.
Когда она наконец встретиться со Штауфом лицом к лицу, она расскажет ему именно то, что ей нужно.

Тэд не мог снова смотреть на гробы. Поэтому он решил встретиться лицом к лицу с тем, кто или что бы ни шло за ним. Он был молод и умел бегать. Возможно, ему удастся ускользнуть от приближающихся шагов и добраться до первого этажа.
Он сделал всего несколько шагов, выходя из подвала, когда замер, недоверчиво моргая.
Его больше не было в подвале.
Вместо этого он оказался наверху другой лестницы, глядя в комнату, которую никогда раньше не видел. Это была комната, расположенная выше, чем он когда-либо бывал, выше второго этажа. Каким-то образом Штауф поднял его на самый верх.
Тэд начал плакать. Как он сможет сбежать, если игрушечник может изменить сам дом вокруг него, так что, ступив на одно место, он окажется в другом?
Но впереди было еще много пути. Он еще не добрался до Штауфа. Может, стоит попробовать спуститься вниз. Может, еще удастся найти выход из этого места.
Он повернулся к лестнице и увидел идущую навстречу пожилую женщину.
Старушка улыбнулась.

Каким-то образом Джулия Хайне догадалась подняться по лестнице, а не спускаться вниз. Штауф помогал ей, показывая дорогу. Одна рука моет другую, подумала она. Она поднялась на третий этаж, и вот, всего в нескольких шагах, ее ждала добыча.
Она посмотрела на мальчика, съёжившегося наверху лестницы. Какое милое личико. Какой симпатичный мальчик.
Она наклонилась и погладила его по щеке. Она была мокрая. Он плакал.
«Нет, — сказала она. — Бояться нечего. Ну, скажи мне. Как тебя зовут?»
Мальчик продолжал плакать, но ответил ей.
"Т-тэд."
Для столь юного человека это было бы так сложно. Он никогда не понял бы нужд старших. Или ради чего Штауфу пришлось им пожертвовать. Как же сильно Джулия нуждалась в этой награде. Если бы она вернула себе молодость, она бы знала, как её использовать.
Он был таким бедным мальчиком, таким молодым, таким глупым. Она положит конец его страданиям.
Она взяла Тэда за руку и помогла мальчику подняться. «Пойдем со мной, милый». Она помогла мальчику встать.
Всё это быстро закончится. Теперь она проводит его к Генриху Штауфу, где ее ждёт награда.

31

Тэд протянул ей руку. Он не знал, что еще делать.
Он уже однажды видел эту женщину на кухне, сортирующую консервы. Тогда она вела себя немного странно, полностью поглощенная своей работой.
Тэд задавался вопросом, насколько же она теперь сумасшедшая.
Она была пожилой женщиной. Она даже немного походила на его бабушку. Она ведь не причинит ему вреда, правда?
Она потянула Тэда за руку и повела его через чердак. Недоделанные игрушки и прочий хлам были разбросаны повсюду, и им приходилось пробираться между грудами.
Тэд всё ещё не был уверен, хочет ли он идти с ней. Его всегда учили уважать старших, но он не мог забыть слова матери о том, что плохие люди могут сделать с детьми.
«Куда мы идем?» Он попытался вырвать руку, но женщина так крепко схватила его за запястье, что ему стало почти больно. «Куда вы меня ведете?»
Она улыбнулась ему сверху вниз, улыбкой доброй бабушки.
«Всё в порядке, милый». Её тон был очень тихим, очень нежным. «Теперь всё хорошо. Ты в безопасности. Ты со мной. Всё хорошо».
Она говорила без умолку. Тэду почему-то показалось, что она звучит слишком приторно.
Комната выглядела перед ними очень странно, словно вся сторона дома мерцала. Тэду почему-то показалось, что воздух перед ними похож на лягушку, блестящую от воды, только что вытащенную из пруда.
Если бы они прошли сквозь эту мерцающую поверхность, пути назад не было бы. Тэд был в этом уверен.
Но откуда он это знал?
Он услышал шум, похожий на скуление раненого животного. Что-то было ранено и пряталось где-то на чердаке.
Как будто эта женщина могла причинить ему боль.
Всё было не так. Женщина слишком торопила его. Он уперся каблуками и попытался остановить их стремительное движение по комнате.
«Что это было?» — спросил он.
«Ничего, дорогой», — сказала женщина, даже не взглянув на него. «Нам пора идти». Игрушки разлетелись в разные стороны, когда она потащила его вперед. «Все в порядке. Ты со мной».
Но он услышал что-то, печальный, жалобный звук, издаваемый чем-то, у чего не осталось никакой надежды в этом мире.
И шум нарастал. Он эхом разносился по чердаку, пока весь дом не начал стонать.
Шум доносился от женщины, от другой женщины, не от той, что держала Тэда. Этот голос звучал так же испуганно, как и он сам.
Он повернул голову в сторону. Голос доносился откуда-то из-за груды игрушек, но из-за того, как шум отдавался эхом, было трудно определить, откуда именно.
"Привет?" — окликнул Тэд.
«Помогите мне», — ответил испуганный голос. «Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне…»
Тэд попытался снова остановиться, но старуха по-прежнему не отпускала его. Он решил, что с него хватит этой такой любезной дамы с железной хваткой. Если бы она действительно хотела ему помочь, она бы хотела помочь и этой женщине. Она была слишком мила на первый взгляд, а внутри совсем не мила, как ведьма из старой детской сказки про Гензеля и Гретель.
Он не смог вырваться, поэтому Тэд прыгнул вперёд и пнул старушку по голеням. Она отпустила его с криком.
Тэд отскочил в сторону. Может, он найдет вторую женщину и освободит ее из кучи игрушек. Может, им удастся сбежать вместе.
Старушка обошла его и преградила ему путь к лестнице, ведущей вниз. Она уже не выглядела милой; удар ногой ее разозлил.
Тэд резко рванулся влево. Теперь он был ближе к источнику голоса, к тому, кто снова и снова кричал.
«Помогите мне. Пожалуйста. Я не могу двигаться. Мне нужна помощь…»
Он почти дотянулся до голоса. Тэд зарылся в кучу игрушек, отодвигая сломанные головоломки, куклы без голов, грузовики без колес и…
Он увидел кого-то на краю кучи.
Из-под выброшенных игрушек выглядывало женское лицо.
Она открыла рот.
"Помоги мне."
Он нахмурился, глядя на неё. Лицо у неё было в порядке, но с телом что-то было не так. Словно её привязали к деревянным палкам, как руки и ноги большой марионетки.
Он отгребал сломанные игрушки, надеясь освободить женщину, вытащить ее из какой-то странной сбруи, в которой она оказалась зажата.
Женщина посмотрела прямо на Тэда. «Со мной что-то не так. Я посмотрела сюда, и…»
Тэд снова посмотрел вниз, сбрасывая с неё последние игрушки. Она не была привязана к деревянным столбам. Это были её настоящие руки и ноги, или то, во что они превратились, — не более чем длинные деревянные палки. Голова у неё была человеческая, но всё тело выглядело как ярко раскрашенное, отполированное до блеска дерево.
Она превращалась в игрушку, в какую-то гигантскую марионетку. Тэду вдруг стало холодно, словно зимний ветерок пронёсся сквозь душный чердак. Последний взрослый, кто мог ему помочь, превращался в кусок дерева.
«Я не могу пошевелиться», — закричала она.
Но что он мог сделать?
Тэд покачал головой и грустно улыбнулся. Часть его хотела закричать при виде этого — женщина, превращающаяся в кусок дерева. Но он уже почти перестал бояться. К тому же, это ему ничем не поможет. Не сейчас. Он должен был уйти.
Или же ему пришлось бы плюнуть прямо в лицо Генри Штауфу.
Он поднял глаза и увидел пыльное зеркало. Странное зеркало, украшенное завитками, спиралями и маленькими точками, похожими на глаза.
Разве он раньше не видел это зеркало?
Он пробормотал извинение деревянной даме и отвернулся. Почему-то ему было очень важно посмотреть в это зеркало. Он перепрыгнул через небольшую кучу игрушек и встал перед ним. Он уставился в зеркало.
Но стекло показывало лишь темноту. Если это действительно было зеркало, то оно показывало другое время или другое место.
Вокруг него царила магия: деревянная женщина, мерцающий воздух, это странное зеркало. Если бы только он тоже мог научиться им пользоваться. Тогда он бы показал старику Штауфу кое-что.
Он услышал, как позади него разлетелись игрушки. Другая женщина снова гналась за ним. Он искал, куда бы убежать, но волшебное зеркало было придвинуто к углу, а по обе стороны от него скопились ещё большие кучи хлама. Единственный выход отсюда был тем же путём, которым он пришёл.
Он обернулся и увидел, что пожилая женщина навалилась на него сверху. Он прыгнул вперед и попытался увернуться от нее.
И она схватила его так крепко, что ее руки стали похожи на когти. Она потянула его к двери в дальнем конце чердака.
«Иди сюда», — сказала она, и ее сладкий, успокаивающий голос сменился рычанием. «Иди сюда, ты маленький…»
Ее лицо исказилось от гнева, тело напряглось от ненависти. Тэд был настолько потрясен произошедшими с ней переменами, что на мгновение забыл о борьбе.
Они пролетели сквозь мерцающее облако. Тэд огляделся. Всё по эту сторону светящейся завесы блестело, словно только что покрылось утренней росой.
Женщина распахнула дверь с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Тэд, всё ещё крепко держащийся за руку, начал карабкаться вверх.
Теперь пути назад не было. Штауф ждал их в конце последнего лестничного пролета.

32

Он знает, что нужно делать. Он слышит голоса впереди. Пора подняться по лестнице на чердак.
Он поднимается и оказывается на третьем этаже. Сломанные игрушки разбросаны повсюду, как он и ожидал. Он слышишь грохот на другом конце комнаты. Старушка все еще тащит мальчика наверх. У него есть минута до финальной схватки.
Он пробирается сквозь груды обломков. Неподалеку слышен еще один шум, бормотание, словно кто-то пытается говорить сквозь кляп.
Он разглядел лежащую на полу женщину. Или, по крайней мере, то, что когда-то было женщиной. Власть Штауфа изменила её, превратив туловище, руки и ноги в полированное дерево. Форма её головы изменилась, если смотреть на неё сверху вниз, становясь более округлой, с нарисованными румяными щеками. Её волосы превратились в тугие деревянные локоны.
Кажется, она тоже видит его. Ее губы, все еще каким-то образом сохранившие человеческий облик, способны на легкую улыбку.
Даже несмотря на изменения, он узнал ее. Это Элинор Нокс. Имя всплывает у него в памяти. И возможно, он также знает имена всех гостей.
Кожа Элинор стала твердой и блестящей. Ее глаза яркие и голубые, словно шарики, вставленные ей в голову. Он удивлен, что она вообще что-то видит.
«Я знала, что ты вернешься», — сказала она.
Он здесь уже бывал много раз. Значит, она тоже об этом знает?
«Я не могу долго оставаться с тобой», — отвечает он. Но, возможно, она это тоже понимает.
Ей трудно говорить. При разговоре у нее скрипит рот, словно челюсть сделана на шарнирах.
«О, конечно», — выдавливает она, и скрип с каждым словом становится все громче. «Какая же я глупая. Ты же другой». Ее ярко-голубые глаза устремляются в дальний конец чердака, словно она хочет посмотреть на лестницу, ведущую в логово Штауфа. «Я больше не могу его спасти. Но ты можешь».
«Да», — соглашается он, понимая, что именно в этом и заключалась его цель с самого начала. Он бросает взгляд на последнюю лестницу. Голоса женщины и мальчика теперь слышны издалека. Нужно поторопиться.
Он оборачиваешься к Элинор Нокс и видит, что её преображение завершено. Её лицо застыло. Там, где раньше двигались губы, теперь лишь деревянная улыбка. Однако почему-то кажется, что выражение её лица могло бы быть и другим, если бы его здесь не было.
Теперь он должен подняться и сделать так, чтобы эта улыбка что-то да значила.
Он встал. Перед ним — зеркало, довольно изысканное зеркало, рама которого украшена завитками и спиралями, а также маленькими точками, похожими на глаза.
Что-то манит его к зеркалу. Это занимает всего мгновение, но оно кажется очень важным.
Он встал перед ним, избегая разбросанных здесь сломанных игрушек. Сначала изображение в зеркале темное. Но затем цвета в темноте меняются. На мгновение они размыты, но затем изображение обретает форму.
Это образ, которого он никак не ожидал увидеть.

33

Всё шло так хорошо, что Генри Штауфу захотелось аплодировать. Всё шло по плану, его гости умирали точно по расписанию и, по возможности, самыми унизительными способами, какие только можно себе представить. В конце концов, Штауф гордился своей работой.
Посмотрите на его достижения на данный момент. Он особенно гордился банальной смертью Гамильтона Темпла, максимально далекой от магии; и все же удушение проволкой имело определенный восточный колорит. Штауф считал это своим личным индийским фокусом с веревкой.
И остальные. Бедный Эдвард Нокс, перегибавший палку до тех пор, пока не сломал себе спину. Брайан Даттон, умирающий со всеми деньгами, о которых он мечтал, но теперь не в состоянии их потратить. И дорогая Мартин Берден, которая предрешила свою судьбу, пытаясь переложить ответственность за свои действия на кого-то другого. В особняке Генри Штауфа все были виноваты. Когда умер ее новый партнер Эдвард, ей тоже пришлось разделить вину. И смерть.
Каждый получил то, что было наиболее уместно.
Конечно, некоторые из его гостей были не совсем мертвы.
Он сохранил Элинор Нокс — ну, почти жизнь, — но она больше никогда не сможет ничего делать сама. Он не мог придумать марионетку получше.
Теперь выбор стоял между Джулией Хайне и мальчиком.
А мальчик, дорогой Тэд, был предназначен для голосов. Последняя часть их сделки. Последняя кровь, которая освободит их.
Штауфу хотелось смеяться и смеяться. Но у него были другие дела.
Он слышал их на лестнице.

34

Он смотрит в зеркало. И на него смотрит мальчик. Тэд Горман смотрит ему прямо в лицо. На мгновение ему показалось, что зеркало его обманывает.
Но нет. Зеркало всё-таки показывает его истинное лицо.
«Я здесь уже бывал», — шепчет он. «Я всё это видел. Снова и снова…»
«Помогите мне!» — говорит Тэд по другую сторону зеркала. «Пожалуйста».
Он протягивает руку и касается зеркала пальцем. С другой стороны, Тэд продвинул палец вперед и коснулся того же места на стекле, палец к пальцу.
Но палец не ощущает прикосновения к стеклу. Вместо этого он чувствует, что прикасается к другой руке. Даже если эта рука может быть частью его самого.
«Пытался ему помочь», — тихо говорит он, или, может быть, ему так только кажется. «Пытался помочь — самому. Всегда терпел неудачу. Всегда…»
Он слышит женский голос, доносящийся сверху.
"Ты, мелкий ублюдок!"
Как только он слышит эти слова, он сразу понимает, что это голос Джулии Хайне. И Тэд — или он сам — на минуту исчезает.
Пришло время. Он должен уйти. Может быть, на этот раз всё получится.
Только он может всё изменить.

35

Джулия Хайне потащила мальчика вверх по последней лестнице в небольшую мансардную комнату на самом верхнем этаже дома.
Там, посреди затемнённой комнаты, сидел Генрих Штауф.
Он сидел неподвижно, сгорбившись в инвалидном кресле. Он никак не отреагировал на их присутствие. Джулия подумала, что он, возможно, спит. Даже в тусклом свете чердака она видела, насколько он дряхлый. Она никогда не думала, что он доживет до такого возраста.
Джулию на мгновение охватило сомнение. Если он обладал властью над жизнью и смертью, почему он не использовал её на себе?
Но, возможно, у господина Штауфа были другие заботы. Возможно, его власть не будет полной, пока он не заполучит мальчика.
И он пообещал Джулии исполнить её заветное желание.
Штауф поерзал на стуле. Он медленно поднял взгляд, словно любое движение давалось ему с большим усилием. Он взглянул на мальчика, затем перевел взгляд на Джулию.
«Приведите его сюда», — потребовал он.
О, конечно. Джулия потащила мальчика к нему. Увидев Штауфа в таком виде впервые, она немного испугалась. Она зашла так далеко не просто так. Ей следовало хотя бы выполнить свою часть сделки.
Как же хочется снова стать молодой! Она подумала об обещании, которое ей дало зеркало в спальне. Она едва сдержала смех, передавая ему мальчика.
«Я привела его», — оживленно защебетала она. «Того, кого ты хотел. Гостя. Я…»
Этот маленький мерзавец снова начал вырываться.
Даже сейчас он пытался сбежать. Разве он не понимал, что это безнадежно?
«Нет!» — закричал он, каждая мышца его худощавого тела напряглась, пытаясь её остановить. «Пожалуйста. Кто-нибудь, помогите!»
Она резко дернула мальчика вперед, толкнув его в сторону Штауфа. Она была бы рада хотя бы избавиться от этого маленького сорванца.
Разве мальчик не понимал, что проиграл?

Он бросился наверх и увидел, как перед ним развернулась сцена; сцена, которую он слишком хорошо знал.
Он вошел в мансардную комнату. Место тесное, плохо освещенное и, если это вообще возможно, больше похоже на руины, чем любая другая комната в доме. Запах здесь невыносимый, прогорклый и отвратительный, смесь кислоты и гнили.
Он забыл о комнате, запахе, обо всем — когда увидел Тэда.
«Я тот мальчик», — саазал он вслух. Никто в комнате не не было, когда он сказал. Видимо, никто его не слышит. В этот момент ни из них не имеет значения.
Он не может оторвать глаз от мальчика, чувствуя, что именно таким мужчиной станет Тэд. Но Тэд вырастет мужчиной только в том случае, если удастся остановить Штауфа.
Можно ли остановить Штауфа? Это единственный важный вопрос, причина, по которой он находится здесь.
И вот он, тот человек, которым станет Тэд. Возможно, в этом уже и заключается ответ. Кем бы он ни был, будущим мальчика, его духом, надеждой человечества или, может быть, просто рукой судьбы — сейчас нет времени сомневаться в его истинном предназначении. Без сомнения, он делал это в прошлом, и это стоило Тэду жизни.
Его жизнь.
Он рискует на мгновение оглядеться — и вспомнить. В этой мансарде все по-другому. Каким-то образом все физические законы изменились. Прошлое, настоящее, а может быть, даже будущее могут существовать одновременно.
Штауф изменил природу времени и пространства в этом доме. Человек, который когда-то был Тэдом, видел это в загадках, уловках и способах, которыми он убивал людей. Нигде эта сила не проявлялась так сильно, как здесь, в логове Штауфа, на самой вершине дома.
Если мужчина сможет это понять, он сможет использовать это в своих интересах — и в интересах Тэда.
Но как он может использовать это, чтобы победить Штауфа? Остальные в комнате не видят и не слышат его, и он смотрит сквозь них по очереди, словно они тоже призраки.
Тэд кричит, когда его толкают в сторону Штауфа.
«Нет! Отпустите меня!»
Рот Штауфа слегка приоткрыт, и змеевидный язык то высовывается, то втягивается, словно он ищет мух.
Джулия ничего не замечает. Улыбка озаряет ее старое лицо. Ее ноги скользят по прогнившим половицам, словно танцевальные шаги. Она подталкивает Тэда вперед, так что он оказывается всего в нескольких шагах от прикованного к инвалидному креслу Штауфа.
«Моё желание!» — радостно восклицает она нараспев. — «Моё желание исполнится!»
Штауф улыбается в ответ, его улыбка настолько широка, что кажется, будто его десны вот-вот отомрут, оставив после себя лишь желтые, полусгнившие зубы.
У него широко открывается рот. Его рвёт.
Огромная масса густой, зеленой, вязкой жидкости падает на пол. Она скользит по гнилой древесине, обволакивая ноги Джулии Хайне, словно нечто живое.
Джулия начинает погружаться в жидкость у своих ног.
«Нет!» — восклицает она в недоумении. «Что ты…»
Она шлёпает по полу, но зелёная лужа подхватывает её руки и жадно засасывает их.
Теперь настала очередь Джулии бороться. Но каждое её движение, кажется, лишь ускоряет её утопление.
«Нет, нет, ты обещал!» — кричит она молчаливому Штауфу. «Ты меня обманул!»
Теперь настала её очередь кричать. Но её крики вскоре затерялись в бурлящей слизи.
Тэд на мгновение замирает, глядя на место, где исчезла Джулия Хайне. Зеленая жидкость просачивается в половицы. Еще мгновение, и все исчезло.
Тэд поворачивается и отступает от Штауфа. Но мальчик находится слишком близко к безумцу. Будущее «я» Тэда, если это оно и есть, помнит, что произойдет дальше.
«Беги!» — всё равно кричит он. «Беги, ради Бога!»
Тэд смотрит на своего старшего коллегу, но в его глазах нет ни малейшего понимания.
Старший Тэд снова открывает рот, чтобы позвать кого-нибудь, но любой звук заглушается внезапным, сводящим с ума шквалом голосов. Криками.
Рот Штауфа снова открывается. Его язык, фантастически длинный, вытягивается наружу и обвивается вокруг Тэда.
Тэд вскрикивает, когда язык Штауфа поднимает его с пола и резко усаживает обратно к Штауфу на колени, словно ящерица, заглатывающая свою добычу. Штауф открывает рот всё шире, а затем ещё шире. Пора кормиться.
Инвалидное кресло снова погружается во тьму.
Дом начинает содрогаться. Стены пульсируют, то расширяясь, то сужаясь, словно вся комната дышит. Стены словно излучают собственный свет, на них появляются маленькие наросты. Эти наросты распространяются и удлиняются, разворачиваясь в огромные щупальца, которые тянутся вдаль, словно чувствуя присутствие последней жертвы, которая завершит заклинание.
«Нет!» — кричит человек, в которого мог бы превратиться Тэд, спускаясь по лестнице. «Что происходит? Что…»
Но шум в доме и голоса стали настолько громкими, что он не слышит даже собственных криков. На светящихся стенах появляются трещины, которые сначала кажутся обычными. Но потом он понимает, что стены стали полупрозрачными. Линии находятся внутри стен и больше похожи на вены. Он видит отрывки событий, произошедших в других частях дома — поножовщина в музыкальной комнате, призрак в кастрюле с супом, трупы в подвале. И сотня кукол, кричащих сотней голосов — словно время и пространство потеряли всякий смысл.
Щупальца продолжают расти вокруг него, грозя заполнить чердак своей огромной, рыхлой массой, словно раковая опухоль, вышедшая из-под контроля. Некоторые из щупалец утолщаются, превращаясь в отростки, тянущиеся к нему, в то время как другие отращивают головы детей, зовущих его на языке, которого он не понимает. Шум оглушительный и с каждой секундой становится все громче.
Каким-то образом посреди всего этого безумия один голос перекрикивает остальные. Голос Тэда.
"Помоги мне!"
Затем раздаются два голоса, молодой и старый, сливающиеся в один.
«Помогите мне! Помогите мне!»
А потом их становится больше двух. К ним присоединяется голос Элинор Нокс — Элинор Нокс, чье лицо стало деревянным, но которая каким-то образом кричит у себя в голове.
"Помоги мне!"
Но Элинор Нокс не одна. Позади нее, понимает он, слышны еще сотни голосов, высоких, пронзительных и полных потребности.
«Помогите мне!» — кричат они. И он понимает, что это голоса кукол, души детей! Каким-то образом они проникли через Элинор и присоединились к ним.
Затем, так же внезапно, как и началось, сокрушительная стена шума стихает, и всё погружается во тьму.
А потом мир снова меняется.
Тэд не позволил им себя схватить! Он сопротивляется, кусается, пинается и царапается, пока женщина не отпустила его!
«Нет! Я хочу отсюда выбраться!»
Она потащила его вверх по лестнице в последнюю комнату. Ей было совершенно наплевать на него. Она была одной из тех плохих людей, о которых его мать предупреждала.
И Генри Штауф, мастер по изготовлению игрушек, был еще одним из них.
Женщина развернула Тэда перед собой, чтобы он мог видеть старика в инвалидном кресле. Тэд чуть не споткнулся, когда она подтолкнула его вперед.
«Моё желание!» — воскликнула перед ним старушка, её голос звучал так же радостно, как у маленькой девочки. «Моё желание исполнится».
Тэд посмотрел на нее, и его осенило, что она совершенно сошла с ума.
Внезапно изо рта Штауфа вырвалось что-то — комок чего-то зеленого и отвратительного, который нарочито растекся вокруг ног старушки.
Женщина начала погружаться внутрь.
"Нет. Что ты..." Она пыталась вырваться, но её затянуло, как зыбучие пески. Хуже, чем зыбучие пески. Казалось, что они тянут её вниз, словно голодные.
«Нет!» — закричала женщина. «Нет — вы обещали — вы меня обманули!»
Ее слова оборвались, когда она погрузила голову в липкую жидкость. Тэд посмотрел на Штауфа. Он должен был выбраться отсюда.
«Беги!» — крикнул кто-то. «Ради Бога!»
Кто это был? Здесь был ещё кто-то?
Тэд узнал этот голос и не нуждался в поощрении.
Он повернулся, чтобы побежать, но его первый шаг был прерван.
Что-то обхватило живот Тэда, резко сбив его с ног и потянув обратно к Штауфу.
«Пожалуйста, — отчаянно кричал Тэд. — Пожалуйста, помогите мне».
Тэд слышал ужасные всасывающие звуки позади себя, доносившиеся от Штауфа. А откуда-то еще доносился гул, словно весь дом вот-вот развалится на части.
У Тэда оставалась свободная рука, и он протянул её. Там был ещё кто-то; кто-то, кто мог помочь.
«Помогите мне, пожалуйста!» — кричал он.
И голос ответил, гораздо громче, чем прежде:
«Нет, ей-богу. Нет. Ты не можешь его заполучить».
Тэд увидел перед собой руку, светящуюся в воздухе.
"Ты меня не получишь!"
Свет распространился и рассеялся, и Тэд увидел перед собой странно знакомого молодого человека.
Молодой человек протянул руку, и их пальцы соприкоснулись. Они сжали руки. Тэд почувствовал тепло и силу, исходящие от пальцев другого.
Молодой человек был не один. Позади него Тэд увидел улыбающиеся лица сотни кукол. Но, присмотревшись, он понял, что это вовсе не куклы, а сотня улыбающихся детей.
У Тэда было ощущение, что это уже было раньше, когда он, Штауф и молодой человек были на чердаке. Но на этот раз все было иначе. На этот раз им помогут дети.
Тэд почувствовал, как хватка Штауфа ослабла. Он резко отвернулся и увидел, что старик меняется. Кожа на его лице и руках сморщилась, высыхая и отслаиваясь, пока не показались кости. Затем кости тоже рассыпались, и инвалидное кресло под ним, и все странные новые образования, которые начали расти в этой комнате, — все это просто рассыпалось в пыль.
Тэд не смог сдержаться. Он плакал. Но при этом и улыбался.
«Ты спас меня», — прошептал он молодому незнакомцу.
"Ты -"
Но яркий свет заполнил всю комнату, заглушив слова Тэда. За окном взошло солнце, и свет лился через отверстия, через окна и через световой люк сверху.
«Всё изменилось», — сказал Тэд. Но ему почему-то казалось, что этот молодой человек, такой знакомый, но в то же время такой странный, говорил вместе с ним. «Всё кончено. Сейчас и…»
«Навсегда», — закончил за него другой мужчина. И мальчику Тэду показалось, будто знакомый незнакомец сам стал светом, сияющим и затем гаснущим, когда солнце заливало комнату.
Солнце становилось все ярче, пока весь мир Тэда не заполнился белым светом.
Где-то вдалеке он слышал смех сотни детей.