Обломок инобытия

***
          Теперь твой час настал. — Молись!
          А. Блок, «На поле Куликовом»

Помню: тебя, сироту черноглазую,
Взялся домой подвезти.
Только в дороге с твоими рассказами
Мне бы с ума не сойти.

Едем под Тулой. За стёклами мутными
Плещется Дон, как слеза.
Бью в тормоза: вижу, ежеминутно ты
Крестишься на образа.

«Чудятся очи, татарские, дикие
По-над изломом реки.
Как у отца! Это птицы накликали:
Злые, — кричишь: кулики».

«Ты, — говорю: обманулась неправдою
Не сочиняй про отца!
Вороны это кричат над Непрядвою,
Белым притоком Донца».

К ночи приедем. Ни поля, ни Дона нет.
Бензоколонка. За так
Добрый татарин наполнит нам доверху
Дизелем топливный бак.

Но полоснёт, как ножом, прямо по сердцу
Глаз диковатый разрез.
«Как у отца…», что приходит с тех пор к тебе
Птицами с чёрных небес.

Беда

«Опасно»  – надпись над обрывом.
Сорвавшийся с холма турист
В похмелье мёртвом, молчаливом,
Разбившись, меж стволов повис.

Так Игорь-князь меж тонких сосен
Был по-язычески распят.
День обескровлен, но бесслёзен,
Тих, как берёз копейный ряд.

Сиреной скорая не свищет,
Течет неспешная вода,
На Рюриково городище
С пушниной не идут суда.

Лишь тучи красноконным строем
Лакают каменный туман
Над вечным, так сказать, покоем,
Как написал бы Левитан.

***
Леониду С.

Раннее утро. Плохая дорога.
Матовые фонари.
Тени навстречу летят одиноко
В свете балтийской зари.

Чуть лиловато и чуть синевато,
А в лобовом — как всегда:
Сельская местность, по сорок два ватта
Лампочки и провода.

Старый таксист открывает окошко,
Целит окурком в кювет.
Лена в запачканных черных сапожках
Дремлет в пути на «литвед».

Стелет, как будто заело пластинку,
Хриплый французский шансон.
С неба слетают и тают снежинки
И ускользают, как сон.

Чудится, будто в безлюдном приходе
Светится иконостас:
Тихо архангел на землю нисходит,
Просит смиренно за нас.

Друг просыпается где-то в Сибири
И к телефону идет
Нам позвонить — только в темной квартире
Трубку никто не берет...

Утро. Молчанье в сибирской однушке —
В таксомоторе гудки.
Дом и страна у Христа на прослушке:
Звезды — пути — огоньки...

***
Кукла и мальчик в сырой синеве,
Взрослую чушь бередя в голове,
Нежность учили по влажным рукам,
Город — по гулким далёким шагам.

Я был тем мальчиком, куклою — ты.
Это когда набивные цветы
С платья слетали и птичьи черты —
С чёрных ресничек. Со мной была ты.

Это когда я мечтал дорасти
Прямо до неба зерном из горсти.
Дети. Из детства качались вдали
Ставшие в речке Неве корабли.

Это всё было, но, будто бы вспять,
Речка текла, беспокойная мать
Бегала в церковку, в церковке жгли
Свечи, чтоб мы никогда не росли.

Ангел

Над соснами, над облаками
Обрывок радуги светил.
А значит, кто-то был над нами
И этот свет не погасил.

Он летним днем придумал дождик,
Чтоб мы под общий дождевик
Зашли вдвоем, а вышли позже —
Втроем — к заливу напрямик.

Он за спиной стоял у тропки,
Организовывал прибой
Морской волны. Касался кротко
Твоей руки моей рукой.

Он нас двоих любил — и все же —
Вдруг, не оставив нам примет,
Исчез. Потом придумал дождик,
И сосны, и над ними — свет.

***
Когда окно сломалось, зимний сад
Ворвался в быт, отряхивая ветки.
Был низкий гул, точнее — голоса
Деревьев. Было оханье соседки.

Был точен параллельный перевод
Синиц, вернее, птичье говоренье,
Был снег, белилом лёгший на комод,
И у окна — людей столпотворенье.

Все мучились скорее починить
Замок (по интуиции, на ощупь!),
Морозу дать отпор и не пустить
На обжитую, тёплую жилплощадь.

А снег всё шёл и выбился из сил.
Замок был врезан к середине ночи.
И сад ему, конечно, уступил.
В квартире стало тише, одиноче.

Сирень и Глазунов

Сирень в Педагогическом цвела,
Дичилась вдоль скамеек и решёток,
Завязанная в тридцать три узла,
Вся – меловое облако, пушонка.

Шёл дождь. Под закипающим кустом
Сидела практикантка из Казани
С припухлым — красноватой гроздью — ртом,
С большими акварельными глазами.

Помадой перемазана, она
Пила в три горла дождь и кротость мая.
Оставлена, раздавлена, бледна,
Одна, замёрзшая, в слезах, почти больная.

Жених в Казани — он не слышал слёз,
Предав её любовь без сожалений.
Раздавлена! Под их балконом рос
Такой же белоснежный куст сирени.

Я дал студентке зонт. Сюжет не нов —
Цветы, лицо я выхватил из тени.
Так, говорят, художник Глазунов
Девичий образ написал в сирени.

Рождение Венеры

Она за шторкой родилась
В подтеках капель
И пенным локтем оперлась
О потный кафель.

Был ванны створчатый оскал,
Как пасть бивальвий.
Причастность к морю выдавал
Акрил с эмалью.

Стекал волос ее поток
На грудь, на спину.
Сандалии легли у ног,
Как два дельфина.

Еще — была отражена
В зеркальной дверце
На миг, когда звала она
Дать полотенце.

Мелькнула шторка, я застыл
У края ванны...
И Боттичелли ей простил,
И Тициана.

Венере Милосской
 
Венера, жизнь твоя не сахар,
Тебя, потерю из потерь,
Не меценат — милосский пахарь
Нашёл и брал с собой в постель.

Троянцы предали Елену.
Тебя (какой с них, греков, спрос!)  —
Отправил в земляную пену
Народ, что некогда вознёс.

Ты — божество, но я напрасно
За кругом в Лувре делал круг:
Без идолопоклонства, паствы
Ты на витрине как без рук.

Твои изъяны — травма века.
Страдала ты, надломлен — я.
Ты — мастерство, и ты — калека,
Обломок инобытия.