Из французской и англоязычной поэзии. Переводы

Исаак Маклеллан

Чайка

Морская птица, расскажи,
Куда ты по волнам скользишь?
На южный берег, где тростник
Заменит путаный камыш?
Где цитрусы в цвету стоят,
Где пыль - агавам по зубам,
Где густ магнолий аромат,
А воздух вязок, как бальзам?

Напротив, птица-пилигрим?
На север курс крылу задашь,
Где высится скалистый риф,
Где протяжён песчаный пляж?
В седом горячечном песке
Не жемчуг - кладку - спрячешь ты,
Чтобы, играючи, птенцы
Ныряли в пену с высоты?

Возможно, рея по волнам,
Смотря в цветную глубину,
Ты ищешь барку ту, что в шторм
Пропала и идёт ко дну?
Разбита мачта, смят фальшборт,
Как небо, парус бледен, рван –
Ей, барке, не вернуться в порт,
Не пересилить океан.

И ты не сможешь никогда
На берегу найти приют:
В лесах тропических, во льдах
Покоя волны не дают.
Да, не земля - вода - прервёт
С последним криком твой полёт.

Жорж Фурест

Цветы мёртвых

Сусальной стружкой лепесток.
Дари, кладбищенский цветок,
О хризантема, жёлтый свет
Гробам, в которых света нет.
Я представляю мертвеца.
Беда! На уровне лица
Лишь корни. Вовсе не пыльца.
Мертвец - так дело обстоит -
Выходит, только корни зрит.
Расчувствовашись, я всерьёз
Решил трагический вопрос:
Цветы, вы б искупили грех,
Когда б росли корнями вверх.
Я б вас сажал под кипарис,
А вы цвели... бутоном вниз!

Анатоль Франс

Смерть стрекозы

Словно прачки с бельём, ивы топчутся в тине.
Рты зевают – у вод бродит сонный народ.
Барабанят, как град, пауки в паутине,
На нимфеях висят в синей дымке болот.

Травы спят. Спят жуки – тёплый воздух сморил их.
Только видишь: стрекозы над миром гудят,
Только тельца и блики на сетчатых крыльях,
Только души – на солнце тоску бередят.

Я их видел, бессонных и резких двухдневок:
Крылья – воздух дробят по росистым местам.
Это – к солнцу, покою, ко сну водомерок.
Я гулял в тростниках, называл их «madames!».

Но пришёл человек. Над свернувшейся тиной
И над шапками ирисов с древних болот –
Взмах сачком. Незнакомец прервал стрекозиный,
Искажённый под газовой сеткой, полёт.

Он был школьником, грубо распявшим булавкой
Изумрудный каркас стрекозы, но она
Парой мощных рывков унесла мёртвой хваткой
Тело с лезвием в травы, до боли вольна.

Нет, она б не простила себе, если дети
Изучали её через призму витрин –
И четыре крыла распахнулись для смерти,
И в родных тростниках высох жёсткий хитин.

Поль Валери

Пчела

Бледна, смертельно худосочна,
Стань только жалящим крючком.
Пока я занят пикником,
Пчела, кусай до боли точно.

Как тыквенная оболочка,
Я сух. Не плачу ни о ком.
Возьми меня одним броском,
Комок, хитиновая точка!

Как раны выедает соль –
Пусть разум вспыхнет вслед укусу.
Дремота – пытка. Мне по вкусу
Мгновенная тупая боль.

Напомни мне, пчела литая,
О прежних чувствах, улетая.

Жермен Нуво

Голубицы

В белых тисах под воском луны,
Черноваты и чуть зелены,
Над могилами спрятаны птицы,
Как цветы, что не могут раскрыться.

Лопнет плод – переспелый снаряд, –
Треснут птицы – из холок торчат
Перья с пухом (что, некогда движим
Ветром жизни, летал над Парижем).

Есть на кладбище тис. Всех старей,
Всех черней, он ютит голубей.
Он качается в пятнышках света
На ветру, как на искрах – ракета.

А на нём голубица – одна
Между всех божьим светом полна.
Бросит взгляд – по надгробьям лучится
Жёлтый отсвет из глаз голубицы.

В желтизне этой кажется: лес
Перед праздником Пасхи воскрес.
Все деревья курлыкают – даже
Те, что спят в самом чёрном плюмаже.

Так курлыкает девичий хор
В оперении божьих сестёр.
Это души на несколько суток
Обращаются в белых голубок.

Но напрасна их служба. Луна
Лишь пролистывает имена
На камнях. Так уйдём же! Оставь ей,
Мой читатель, тоску эпитафий!

Стефан Малларме

Песнь святого Иоканаана

Пусть солнце остановится, чтоб только
Родиться, чтобы после остановки
Принять мучение и плыть в огне
Вниз по спине.

Мой перебитый сталью позвоночник
Подскажет точно приближенье ночи,
Триумф толпы и дрожь в её ногах,
И ложь, и страх.

Пусть голова, презрев земные страсти,
Одним прыжком решит все разногласья
С душою. Как отрезанный ломоть –
Оставит плоть.

«Лети, – хочу ей крикнуть, - словно птица,
В немые небеса, куда стремится
Твой пьяный от пощенья чистый взгляд,
Где синий яд!»

Но волею иного назначенья
Я был крещён и снова во Спасенье
Склоняю голову, хоть сам, увы,
Без головы.

Гийом Аполлинер

Обручения

Весной, когда помолвленным лгунам
Под стогом кипариса можно скрыться,
Смешать с листвою перья – Синей птице;
Святые бродят рядом, по лугам.

Мадонна на закате рвёт левкои,
Где на заре шиповники рвала,
В подарок голубкам: их было двое,
Весною – третьим – Дух простёр крыла.

Убежище – лимонные деревья.
Любовникам – быть вместе до конца.
В глазах у них – счастливые деревни,
Лимоны розовеют, как сердца.

Бегство

Супруга короля сбегает в серой лодке.
Беспомощный король пришёл за ней  к волнам.
Он был велик, теперь – рыданья в дряхлой глотке
Бряцают в такт шагам, цепочкам, жемчугам.

В судёнышке поют. Гребцы – юны и робки.
Супруга – влюблена и отдана мечтам:
«Что гидры, рифы, проч.? Наш путь ко дну короткий –
Закрой глаза и верь поющим голосам».

Любовник: «Не смотри, что возле скал – скелеты,
Что остовы судов всплывают из глубин.
Тут, на воде, – цветы, медуз ультрамарин
И рыжий ком волос – счастливые приметы».

Влюблённых скрыл закат, но далека земля…
А жемчуга летят с накидки короля.

Жюль Бретон

Осень

Река спокойна. Утром на откос
Приходит смыть кровавые разводы
С ноги ольха. И тополь сеет в воду
Клочки то жёлтых, то седых волос.

Плёс хрупок, как гнездо бумажных ос:
Подует ветер - проступают соты,
А выше - лес: пинакли шишек, своды
И пенье птиц под нефами впроброс.

Порою раздаётся крик высокий,
И дрозд, сорвавшись из сухой осоки,
Пронзает воздух, синий, как сапфир.

А контрапунктом к этой резкой ноте -
Крик зимородка, что крылом в полёте
На дольки режет солнечный эфир.

Заря

Земля ещё влажна. Спросонья - тихо дышит.
Ещё юна. Над ней дымят, как няньки, крыши.
В краю, где застит взор крестьянину листва.
Там в бороздах дрожит, как в складках юбки цельной
(Подол украшен льном, гвоздикой и люцерной),
Малютка-рожь. Она, как первый зуб, нова.

Она - голодный рот, что в утреннюю пору
Кусает за соски набухшие Аврору,
И молоко течёт, по небу, как туман.
Аврора-мать в ответ дитя целует в склоны,
Супругу-солнцу вслед бросает взгляд влюблённый,
И вечный муж над ней встаёт, истомой пьян.

Аврора ждёт его на травяной постели,
Пульсируют лучи на светоносном теле.
А вслед заре встаёт проснувшийся бутон.
Ослабший после сна, он тянется, краснея:
Он тянет чашу вверх и листья вместе с нею -
Он молод, он смущён и, кажется, влюблён.

Цикады

Гуляет солнцепёк в траве, от жара взмокшей.
В тот час, когда трещит по швам пшеничный злак
И на дневной покой уходит красный мак
Не в силах совладать с бутона томной ношей;

Когда лениво всё: и небо, и земля,
И вяхирь прекратил полуденный свой ропот,
А тёмный лес сокрыл пернатый робкий шепот
От солнечных лучей, что молча жгут поля –

В тот час выходят петь бесстрашные цикады,
Бить в тысячи цимбал, качаясь во хлебах.
Цикада – виртуоз о тысяче смычках.
Работа мышц, игра, латунные раскаты.

Как зёрнышко, дрожит на пике колоска
И монотонный гимн возносит к небу, в просинь.
Потом хлеба сойдут, потом наступит осень
С холодною луной - подобьем ночника.

Но не прервётся песнь, когда земля остынет.
Сойдут овёс и рожь, цикад прогонят - пусть.
Им подойдёт любой сожжённый солнцем куст
Хотя бы в глубине безрадостной пустыни.

Любой иссохший куст, безлист, плешив и плох,
Цикада обживёт, что изначальный колос.
К безумию готов растративший свой волос,
Открытый всем ветрам сухой чертополох.

Изорвано крыло. В предвестье новой бури
Всё тело охватил молитвенный экстаз –
Направлен в небеса цикады медный глаз,
И отражённый луч летит назад, к лазури.


Ноктюрн

Габриэлю Марку.

Ночь бледна. Пульс прерывист и слаб.
Полный месяц родиться не вправе.
Луч звезды, отразившись в канаве,
Освещает томление жаб.

Контур леса нечёток и ряб.
Месяц плавится в собственной ржави.
Спят цветы, цветоложе заправив,
На подушках из лиственных лап.

Росы сеют жемчужные слёзы.
На ветвях птицы спят, безголосы,
Спрятав клюв в потемневшем пушку.

Всё живое - во сне. Спит планета.
И поёт лягушачью тоску
До утра одинокая флейта.

Руины

Взгляни на стариков. Скажи, что стало с ними?
Как ветхие плоды, тела внутри пусты.
Фасад - античный храм, руины в древнем Риме,
А сердце - форум, где завяли все цветы.

Но души средь руин общаются с другими.
Кругом - самшит и мох, иссохшие кусты.
И старики бредут в провинциальном ритме
По площадям, полны предсмертной красоты.

Не прочитать имён на портиках покатых:
Здесь каждый барельеф изъела ржавь заката,
Здесь соловьи молчат, их не заставишь петь
Среди сухих ветвей в бесславье и бесцветье.
Здесь радуги редки, здесь не сверкает медь.

Велик покой души, входящей в долголетье!