Бытие собаки Лайки. Глава 2. Мышка Наружка

Как-то ночью, в самый глухой час, Лайка услышала за спиной тихий шорох. Это была не сова и не простая мышь. Из темноты выпорхнуло маленькое, кожанокрылое существо — летучая мышка. Она села на забор, сжавшись в комочек, будто чёрный сверток тайны.

«Лайка, — прошептала она, — это я. Наружка. Я вижу то, что днём красят в белый цвет».

Она рассказала, что видит всё. Не глазами, а своим криком, который, как луч сонара, прощупывает ложь и показывает пустоты.

Она видит окна. Не тёплые, жёлтые, а холодные, сине-фиолетовые, как невыспавшиеся глазницы домов. За ними люди день и ночь держат рассаду под светом, который не даёт ей уснуть. «Так же, как и тех, за стёклами палат, — добавила мышка, и её голосок дрогнул. — Для них тоже отменили сон. Чтобы они забыли, как это — чего-то хотеть, и не чувствовали время».

Она летает над разрытой землёй. На вторую ночь после оттепели свежий снег уже покрывался тонкой, липкой чёрной плёнкой — будто земля истекала не водой, а чем-то густым и тёмным. А из щелей в фундаментах тех самых палат тянуло таким холодом, что его чувствовала даже она, существо с горячей кровью. Там внутри было холоднее, чем под самым жёстким звёздным небом.

Потом она летит к фонарям. Видит, как мотыльки водят свой последний хоровод вокруг обманчивого света, пока их не убьёт тихий электрический разряд. «Я знаю их маршрут отчаяния, — сказала мышка. — Они летят на свет, потому что больше не верят в солнце».

Но самое страшное — это то, что происходит под утро. Когда всё стихает, из здания в белых халатах выходят люди. Со скрипом лопат они копают ямы в мёрзлой земле. Ровные, аккуратные ямы. Никаких примет, видимых причин. Только ряд белых холмов под снегом, который хрустит, как официальная бумага.
«Днём эти же люди в халатах разносят таблетки, — прошептала мышка. — Чтобы стереть память. Чтобы одна "Алёна" стала похожа на другую... А ночью холмы становятся чуть длиннее, наращивая тишину слой за слоем».

Она замолчала, её дрожь была заметна даже в темноте. Потом она сделала шажок ближе.

«Прости. Я всё это вижу. И я знаю про тех, кто в списках не значится».

Лайка насторожила уши. В голосе Наружки была тяжесть, будто каждое слово было камешком, который она таскала сюда в лапках.

«Я знаю про твоего Человека, — выдохнула мышка. — Про того, чьи пальцы пахли дымом и хлебом. Он не просто растворился в тумане. Его шинель не пропала. Он пошёл задавать вопросы к этим окнам с фиолетовым светом. Он пошёл к этим холмам… и его шаги слились с тишиной, которая здесь правит. Он стал одним из звуков, которые эта земля перестала отражать».

Лайка не зарычала. Не заскулила. Внутри неё что-то встало колом — холодное и острое, как та самая лопата. Все эти зимы надежды, все эти взгляды вдаль… а ответ лежал здесь, в двух шагах, заколоченный в безымянном холме.

«Я видела это, — повторила мышка. — Но я только вижу. Я не могу крикнуть так, чтобы меня услышали те, кто имеет уши. Мне каждый день с рассветом нужно возвращаться в свою нору в трещине старого бункера и притворяться, что я просто тень, которая ничего не знает».

И, не дожидаясь ответа, она сорвалась с места и умчалась в ночь, растворившись в ней, как чёрная капля в чёрной же смоле. А Лайка осталась сидеть. Тишина вокруг была уже другой. Она не была пустой. Она была набита доверху этой исповедью, этим чёрным снегом, этим знанием. Теперь она знала, что её долгое ожидание — не просто история потери. Оно было памятником. Молчаливым, как те холмы.

Она больше не будет смотреть на дорогу. Она будет смотреть под ноги. На эту землю, которая хранит все ответы.

01.02.2026

Начало повести:
http://stihi.ru/2026/01/28/8367

продолжение:
http://stihi.ru/2026/02/02/6727