11. Нора

(Из цикла "БУРЧАНИЕ В НОРЕ", финал)


             Я, певец дребедени, лишних мыслей, ломаных линий..

                Иосиф Бродский, «Римские элегии»

1.

Дерево спилят и дерева больше не будет.
Ярость твоя не поможет и боль твоя не поможет.
Больше не будет дерева, с детства знакомого –
дверца в пейзаже, жизни частичка, тихо шумевшая радость
была и исчезла.
Можешь убийц рассмотреть:
каждый действует словно пустой механизм,
он никогда и не видел дерева по-настоящему –
как и пославший его убивать механизм.
Куда он дальше пойдёт убивать, неизвестно.

Будет дыра.
Будет внутри глухота.
В этом месте отныне будет нечто пустое,
а радости больше не будет.
Каждый день видишь дыры вокруг.
Взглядом скользишь между дыр,
как движется рыба в мелеющей насмерть реке.

Лет пятьдесят нужно такому, чтоб вырасти.
Даже если оно и случится, ты раньше умрёшь.



2.

Он улетел, вернуться обещав –
а на земле остались ждать двенадцать
учеников: страдать, терпеть, прощать
и весть нести без различенья наций.

Ушёл на небо навестить Отца –
но что-то Он задерживается:

уж столько поколений честно ждали –
и вот снаружи – тёмные века:
варяг придёт, зарубит – и пока,
иль в рабство поведёт за злые дали

(варягу – грабь, насилуй, убивай! –
что на земле, что после смерти – рай).

А я в норе монашеской моей
храню – насколько в силах – царство божье:
оно сейчас лишь здесь храниться может,
оно, Он говорил, «внутри вас есть» –

а заодно и книги, и латынь:
вдруг светлый век придёт на наш пустырь?



3.

Если смотреть на историю,
а не на частную норную жизнь –
в основном ты увидишь тупость инстинкта.
Тупость бегущего стада.
И иногда – отчаянный жест одиночки.
Жест камикадзе.
Вечных – как Бродский писал, –
кровопийц на престолах,
ворюг – по провинциям.
Хрупкий, с откатами, неравномерный прогресс,
результатов которого те, кто живёт,
скорее всего не увидят.

Увидишь: если простой человек
вправду имеет возможность голос подать –
он живёт в самое лучшее время
и в самой лучшей стране –
очень и очень немногим так повезло.
Неизвестно, что боли больше доставит:
жить, не дождавшись лучших времён
или жить и видеть, как завершаются.
И хорошо б никогда не увидеть вояк ассирийских,
орд, идущих во имя богов и пророков,
газовых камер и педагога,
ведомого в них вместе с классом своим.

Если б возможность имел выбирать –
я б отправился в тыща – конец – восьмисотых –
и до начала первой великой войны,
и жил бы по кругу, пока не иссякну,
а место – Париж или Вена.
Только с собою запас прихватил бы антибиотиков
да одноразовых латексных тонких кондомов –
прочим всем техническим чудом
легко бы пожертвовал. О, как жадно
я б юный вкушал модернизм на его высоте!
Я б стремился к художникам и литераторам,
к венским врачам,
я б до Зигмунда пробовал мысль донести,
что открытий он автор краеугольных,
и что гениталии очень, конечно, важны –
но важней отношения, связи и чувства
(был бы, конечно, за это анафеме предан
следом за прочими всеми,
и может быть позже, поддавшись сарказму,
ему письмо бы отправил
с его же какой-нибудь более поздней идеей).
А если б совсем уже спятил –
возможно б, поехал в деревню, что неподалёку,
прирезать известного позже ребёнка –
и второго, подальше – юношу-семинариста, –
чтоб после с печалью увидеть,
как место пустое история кем-то другим занимает,
ему же подобным.

О, сколько б таких нас набилось
наивных туда дураков,
если б только пускали,
если б такую давали
гуманитарную визу! 

(А Маяковского
мне представлять бы хотелось
в Америке, в шестидесятых –
ему Дженнис Джоплин в подруги
и в други – Тимоти Лири:
вот получился б
кентавр рок-н-ролла,
скальд революции
психоделической!)



4.

море волнуется раз
по эту сторону глаз

море волнуется два
шумит листвой голова

море волнуется три
ветви растут внутри

так проступает лес
по эту сторону сна
как узорчатый срез
капустного кочана

в нём тени разных культур
монетки несут во рту
к своим и чужим дарам
строят какой-то храм

в нём земля и в земле ады
трава и в траве ходы
рай райки и сады

в нём координатная сетка
накладывающаяся на Ничто
пытающиеся не пересечься
кванты в одном пальто

в нём большие искомые
Набоковым насекомые

и прочее прочее
плодящееся в междустрочиях

море на миг замри
и сохранись внутри
чтоб в лучшие времена
шуметь по ту сторону сна



5.

Взгляд из одной норы в другую нору:
«Римских элегий» Бродского грусть и свет.
Читаешь и чувствуешь, будто и сам там был.
К чёртовой матери хочется здесь послать
всю дребедень бодания сверхдержав:
важно лишь то, что гений замечен был –
что подлатали сердце, продлили жизнь,
дали возможность в Риме вот так тусить,
не отвлекаясь на быт и насущный хлеб:
только смотри, общайся, читай,твори,
только живи!
                Порой бывает и так…