Учебник по несгибаемости. Глава 5. Досье

 Предыдущая:http://stihi.ru/2026/01/23/5309

Я застегнула папку. Звук «клик» был тише, чем тот удар по щеке. Но он значил больше. Он означал, что досье на мою прежнюю, бесправную жизнь — закрыто. А досье на него — только открывается.
 Завтра я отнесу эту папку в участок. Не для того, чтобы меня пожалели. Для того, чтобы начали дело. Чтобы клятвы «всеми святыми» наконец-то столкнулись с чем-то весомее. С пунктом 1 статьи 111 Уголовного кодекса Российской Федерации.
 Я погасила свет на кухне. В соседней комнате тихо посапывали дети. Те, ради кого когда-то я искала защиту у того, кто сам стал главной угрозой. Теперь их защитой буду я. И эта папка в моих руках.
 Я подготовила документы для полиции: справка из БСМП с диагнозом «Перелом верхней стенки глазницы»; зелёный квиток из морга на улице Бодрой; снимок, где моя глазница была расчерчена тонкой, чёткой, как лезвие, линией разлома.
 Тот удар в тишине кухни и этот удар на людном празднике в день Победы — были звеньями одной цепи. Цепи, что тянулась из прошлого, сжимая горло. И следующее звено нужно было выковать из бумаги и печатей. Мне вдруг вспомнилось это:
 Ко мне с мужем приехали гости. Те самые. Мы с мужем и маленьким Сашей жили в Краснодоне. Дом купила нам мать, в обмен на моё разрешение на прописку своего возлюбленного в Ростове-на-Дону. Дом, правда, в последний момент они решили не оформлять на меня. Сашок сказал матери уже у нотариуса: «А вдруг она здесь продаст и вернётся к нам?» Это было одним из первых звеньев. Ещё не удар, но уже — лишение права. На собственную крышу над головой.
 Дом оформили на него.
 Тишина после ужина всегда была обманчива. Гости — моя мать и её новый муж — оставались ночевать. Мой муж уже спал. Спала и мать. Я ждала на кухне, слушала, как он возится на веранде, закуривая. Ждала, чтобы убрать со стола и наконец лечь спать, отгородившись от этого кошмара дверью.
 Он вошёл, пропуская перед собой клубы дыма. Дверь на веранду мягко щёлкнула, закрываясь. Мы остались одни. Его шаги по кафелю были неспешными, как у хозяина. Всё в нём — взгляд, осанка, протянутая рука — кричало о праве. О праве трогать, хватать, брать.
 Я отпрянула к столешнице, холодный кафель въелся в поясницу. Его пальцы впились в моё бедро. Дыхание, густое от табака и алкоголя, обожгло лицо.
— А если бы она не была тебе матерью, — прошипел он так, будто делился великой интимной тайной, — ты бы мне дала?
 Вопрос повис в воздухе, отравляя его. Это была не просто пошлость. Это была формула нашего сговора. Он предлагал мне соучастие в предательстве, зная, что она уже предала меня первой. Стирал границу материнства, превращая её в досадное препятствие для своей похоти.
 Я не думала. Тело среагировало раньше сознания. Ладонь, сжатая в кулак от долгого мытья посуды и немой ярости, описала короткую, резкую дугу и врезалась ему в щёку. Звук был тупым, влажным, почти приличным.
 Он не закричал. Не бросился в ответ. Он медленно выпрямился, приложил ладонь к краснеющему пятну. В его глазах не было ни боли, ни злости. Было удовлетворение. Как у игрока, который поставил на верную карту и выиграл.
— Ну всё, — выдохнул он, и в голосе прозвучала странная, почти отеческая интонация. — Тебе п…ц.  Кому, думаешь, она поверит?
 Он развернулся и ушёл в комнату, к моей матери. А я осталась стоять у стола, сжимая онемевшую руку. Он был прав. Синяк на его щеке стал для неё не доказательством моего унижения, а козырем в его руках. Утром он поклянётся «всеми святыми», и она выберет удобную ложь, как делала всегда.
 Тогда я поняла то, что, наверное, знала всегда: в этой семье нет правды. Есть только её версия. А её версию всегда диктует тот, кто сейчас с ней в одной постели. Я была не дочерью, а проблемой. Фоном. Ценой, которую можно заплатить за иллюзию, что тебя ещё кто-то хочет.
 Я больше не доказывала правду матери. Её приговор мне был вынесен давно и обжалованию не подлежал.
 Я собирала доказательства для дела. Уголовного.
 Я сложила тяжёлые, официальные листы в папку. Они не пахли табаком и ложью. Они пахли бумажной пылью и чернилами. Они были холодными, безразличными и от этого — честными. Их холод был моим спасением.
 Завтра я отнесу эту папку туда, где «клятва всеми святыми» — пустой звук, а «перелом орбиты» — веский довод. Туда, где нет матери, которую нужно в чём-то убеждать. Только протокол, статья УК и следователь, который, возможно, тоже устал, но хотя бы обязан смотреть на снимок, а не отводить глаза.
 Я выйду из дома. Не в тот мир, где правда — это то, во что согласится поверить твоя родная мать.
А в тот, где правда — это то, что можно положить на стол под яркой лампой и сказать:
«Вот. Зафиксируйте».

И пусть эта лампа жжёт им глаза.
Пусть.

Продолжение:http://stihi.ru/2026/02/06/2095