Угольные рудники о. Шпицберген

В марте 2026 года  моему дяде Игорю Георгиевичу Шелковникову, профессору Санкт-Петербургского горного института исполнится 95 лет. Мы с моей двоюродной сестрой Еленой приготовили ему подарок - книгу воспоминаний "НА ПЕРЕКРЁСТКАХ ПАМЯТИ" по его дневниковым записям 2008-2015 гг.
А жизнь у него была действительно очень интересная и наполненная незабываемыми событиями. Публикуемый отрывок относится к годам его работы на рудниках о. Шпицберген.

С сентября 1956 года по сентябрь 1958 года мы с женой трудились на советских угольных рудниках о. Шпицберген. Эти рудники: Баренцбург, Грумант и Пирамида арендовались ещё до войны 1941 - 45 гг. советским правительством у Норвегии.

Государственной норвежской территорией о. Шпицберген в одностороннем порядке был объявлен Норвегией в период после Октябрьской революции, в годы гражданской войны. В то время ослабленная советская Россия в лице её правительства во главе с В. И. Лениным была вынуждена, по умолчанию, согласиться. Защищаясь от интервенции внешних врагов, революционное правительство было вынуждено сосредоточить все силы для защиты главных внутренних территорий государства со столицами Москвой и Петербургом, тогда Петроградом.
Кто мог тогда думать о каком-то заполярном острове, о котором только и знали, как о местах, где ведётся промысел китов да имеется незамерзающий залив Грён-фьорд.

КЛИМАТ И ПРИРОДА ШПИЦБЕРГЕНА

Сравнительно тёплый климат удерживается там благодаря ответвлению тёплого течения Гольфстрим в северо-восточном направлении от главного восточного, омывающего западную атлантическую часть Европы. Несмотря на некоторое температурное смягчение климата, регион Шпицбергена за 78 градусом северной широты, и условия на острове остаются суровыми.

Дуют сильные ветры, нет никакой древесной растительности, на южных склонах остроконечных скалистых гор сохраняются только мхи, и в короткий период конца июля и начала августа успевают порадовать полярные маки.

В это время снеговая линия поднимается над поверхностью океана на один километр и затем снова начинает опускаться до воды. Тают ледники, из-под которых по туннельным протокам струятся хрустально чистые ручьи и даже маленькие речки, когда они текут по голой каменистой поверхности, не сразу удаётся заметить границу между водой и камнем, настолько чиста и прозрачна вода.

Но всё заканчивается быстро. Уже в середине августа начинается полоса пурги, метелей, понижается температура воздуха, и день уже перемежается с ночью. В таких условиях мало кто из животных в состоянии постоянно там обитать. Именно обитать, а не жить в понятии человека.
Сочетание животного и растительного мира очень хрупко. Всё взаимозависимо и практически нет возможности жизненного маневра за природно-климатическими рамками. Из животных на острове постоянно обитают северный олень, мускусный бык, белый медведь, песец, лемминги, полярные куропатки и совы. Пример неразрывной связи: песец - лемминг. Если по какой-то причине эта полярная мышь даёт малое потомство, сразу же ощущается убыль песцов, для которых лемминги основная и главная пища.
 
МУРМАНСК

В Мурманск из Москвы мы ехали более двух суток. Был сентябрь месяц, за окном постоянно сменялся пейзаж, переходя от среднеевропейского, с его в основном лиственными и смешанными лесами, включающими берёзовые перелески и кустарниковые заросли, к хвойному, таёжному лесу уже в Карелии за Ленинградом.

Пейзаж резко изменился за рекой Колой уже на Кольском полуострове. Резко исчезли большие деревья. Их сменили низкорослые сосны и ельник. Сразу повеяло заполярьем севера. Было интересно впервые наблюдать эти разные природные ландшафты, всё время предвкушая появление нового и неизвестного.

В Мурманске в гостинице нам предстояло провести несколько дней, пока загружалось судно, на котором нам предстояло плыть на Шпицберген, на рудник Баренцбург.

На погрузке судна мы знакомились с будущими полярниками, с которыми предстояло провести вместе на острове два года или, как говорилось, “две полярки”. От некоторых из них, бывалых, получали полезную информацию об условиях жизни и работы, климате, полярной ночи... Всё было ново и интересно. Очень быстро складывались дружеские отношения. Мы были молоды и нас объединяла общая цель - заработать, вернуться на материк и лучше устроить свою жизнь. У некоторых вроде меня в желаниях была и экзотическая авантюрная составляющая.

НА СУДНЕ

Судно, на котором мы отправлялись на Шпицберген, было сравнительно небольшим и называлось "Кола". Плыть предстояло около трёх суток. Уже начиналась осенняя погода с ветрами, секущим дождём и понижением температуры.

Нас, будущих полярников, разместили в кубрике, оборудованном вдоль стен двойными нарами с наружными занавесками. На нижних размещались жёны, едущие на работу вместе с мужьями. Так под моей верхней полкой на нижней была Лиля.

Выходили мы из Мурманска по Кольскому заливу длиной наверно не менее 20 километров. Большого ветра в нём не чувствовалось. Он показался мне не широким, в меру извилистым.

Мы медленно приблизились к выходу из залива и вышли в открытое Баренцево море. Сразу почувствовалась качка и резкий холодный ветер с каким-то мелким холодным дождём. За бортом плескались тяжёлые, свинцовые морские волны. Мы чувствовали себя заложниками могучей морской природы.

МОРСКАЯ БОЛЕЗНЬ

На второй день плаванья погода резко ухудшилась. Волнение на море усилилось и многие заболели морской болезнью, особенно женщины, которые лежали пластом и перестали есть. Не избежали болезни и некоторые члены экипажа.

Я же из интереса, а не из геройства, сколько мог, на ногах торчал на палубе. С одной стороны, я понимал, что так легче бороться с морской болезнью, с другой - меня завораживал вид громадных волн с пенными гребнями, бегущими откуда-то с северо-востока (мы плыли на север), которые поднимали судно высоко, и я видел безбрежный морской простор, испещрённый бурунами, откуда они неслись; затем судно проваливалось между волнами и оказывалось в яме, из которой, казалось, никогда больше не выйдет на белый свет, с подвижными нависшими над ним горами стен из бурлящей воды. Затем всё повторялось, но мне почему-то привыкнуть к этому постоянству не удавалось.

Продрогнув на ветру, с каплями дождя и морской воды, я спускался в кубрик. Погода особенно взыграла, когда проходили траверсу о. Медвежий. Помню все мои старания противодействовать морской болезни, находясь по возможности на палубе, не увенчались успехом. К концу второго дня путешествия я стал, как говорят, травить, наклонившись над фальшбортом. Было худо и тошно от выворачивающих схваток, но, как ни странно, это помогло.

Мне стало легче на третий день, последний день плаванья, я быстро пришёл в себя, настроение улучшилось и снова явился интерес к окружающему. К концу дня вдали, в серой туманной дымке с низко ползущими тучами и мелким тоскливо моросящим из них дождём, показались остроконечные вершины оголённых пирамидальных гор Шпицбергена.

ШПИЦБЕРГЕН. ВСТРЕЧА С ОРКЕСТРОМ

Это вызвало приток энергии у пассажиров. Многие выползли на палубу и стали обмениваться первыми впечатлениями: и какие же мрачные места, и куда же мы попали...

Будущее беспокоило, страшило и начинало угнетать по мере того, как стали приближаться и вырастать из воды эти безлесные остроконечные скалистые горы с нависшими над ними дождевыми тучами. Берег неумолимо приближался, и разговоры закончились. Каждый думал о чём-то своём и, в первую очередь, как сложится у него жизнь и работа в предстоящие два обязательных года.

"Кола" медленно подходила к причалу. Над берегом нависала туманная сетка мелкого дождя со снегом, через которую мало что можно было рассмотреть на берегу. Все уныло ждали, когда наконец судно коснётся причала. И этот момент настал.

И вдруг, невидимый на берегу, ударил духовой оркестр. Как это было кстати! Нас, будущих полярников, встречали старожилы с музыкой, которая сразу всех ободрила. И уже мокрый снег с ветром и серая пелена, свисающая с голых скалистых гор, не казались такими угнетающими. Мы почувствовали, что здесь живут, работают и не теряют чувства радости, как и на материке, люди.

НАША КОМНАТА НА ГРУМАНТЕ

Прибыли мы на Баренцбург, а  из Баренцбурга после оформления нас по заливу Айс-фьорд переправили на Грумант.
Там нам с Лилей дали комнату, которая  располагалась в двухэтажном здании барачного типа на береговом уступе над самым заливом. Комната была на первом этаже и окном выходила на противоположную сторону от залива с видом на убегающий вверх склон горы. Из окна комнаты Лиля могла увидеть здание больницы, где она и проработала два года.

А мне предстояло работать прорабом буровых работ в Грумантской ГРП. Она базировалась на горе Зелёной, на высоте около 1 км над уровнем моря на расстоянии приблизительно четырёх километров. Путь туда вёл от рудника Грумант мимо кладбища, вдоль ущелья с ручьём в летний период, называемым Медвежьим, резко поднимался, огибая ледник в начале ущелья, и выходил на горное плато, где и располагалась база партии.

ДОРОГА НА РУДНИК

При выходе из ущелья на плато открывается вид, ограниченный справа горой Ньютон, возвышающейся ещё на километр, с вечной снеговой шапкой на вершине. Летом эта шапка на один километр спускается вниз до уровня плато, а уже со середины августа снова поднимается вверх. Прямо и слева плато обрывается к заливу. Слева по ручью плато также переходит к Медвежьему ущелью крутым обрывистым склоном, покрытым между скалистыми выступами мелким пластинчатым сыпучим камнем.

Практически с трёх сторон света с плато спуститься вниз на рудник невозможно. Дорога одна - вниз по ущелью сбоку от ледника. В этом месте на выходе с плато наибольшая крутизна на расстоянии по вертикали метров 300. 

По ходу между вбитыми в осыпь стальными штангами - старыми бурильными трубами - натянут канат. Это так называемый ходок, за который можно держаться при спуске или подъёме по пути на рудник или с него. Особенно он необходим в полярную ночь при полной темноте, да ещё в тумане или в пургу, когда тропа покрыта сплошным льдом. Тогда полярники-буровики и геологи, работающие в ГРП на горе, надевают на ноги против скольжения так называемые самодельные “кошки”. Они представляют собой металлическую подошву с шипами длиной 10 - 15 мм с передней дугой для надевания обуви и боковыми кольцами для ремешков. Надеваются они просто и шнуруются на голеностопе, хорошо удерживаясь на ноге.  “Кошки” изготавливались в мастерских как в ГРП, так и на руднике.

БАЗА ПАРТИИ

База партии представляла собой группу одноэтажных приземистых домиков и хозяйственных построек. Рабочий персонал занимал три жилых помещения. В одном - доме барачного типа жили буровые мастера, геологи, прораб и главный геолог, завхоз, механик с женой, геофизик и другие. При входе в него открывался коридор, вдоль которого располагались комнаты живущих. Отопление было печное каменным углём.

В одну из таких комнат на четверых сначала и поселили меня. В другом доме размещались в основном буровые рабочие.

Третий дом стоял на отшибе. Он был несколько меньше других. В нём жил начальник партии с женой и ребёнком. К остальным зданиям относились столовая, мехмастерская, склад, гараж для трактора ХТЗ-54. Никакой особой схемы в расположении построек не проявлялось.

Площадь плато, где велись буровые работы и находилась база, составляла приблизительно 6 - 8 кв. километров и имела слегка вытянутую форму, с преобладанием направления оси с юга на север. Оборудование и материалы, необходимые для работы, доставлялись сюда из порта Коалсбей, сравнительно недалеко расположенного от реки Грумант, если считать по береговой полосе. С рудником порт был связан узкоколейной железной дорогой, закрытой в деревянную галерею.

Железная дорога была однопуткой длиной в пять километров. Но этот путь был проложен для доставки угля с рудника в порт для последующей отправки на материк, но совершенно бесполезен для транспортировки грузов в ГРП на гору Зелёную.

Бухта Коалсбея была ограничена горой, круто поднимающейся от воды, и на высоте, вероятно, 100 - 150 м переходящей в относительно пологий склон.
На этом переходе был сооружён лебёдочный подъём для перевалки грузов. С помощью лебёдки и волокуши они затаскивались на перевал, перегружались на трактор и далее транспортировались по постепенно повышающимся пологим местам, достигая подножия горы Ньютон и базы партии.

Другим путём для доставки крупногабаритных грузов была "дорога" вдоль залива от Баренцбурга до Груманта. У Груманта она также начинала идти на подъём и постепенно по долинам выходила к леднику и основанию г. Ньютон и далее попадала на плато, где велись буровые работы. Работы назывались детальной разведкой угольных пластов, которые предположительно располагались под плато с базой ГРП и являлись продолжением отрабатываемых рудников.

РАБОЧИЕ БУДНИ. НАЧАЛЬНИК ПАРТИИ ИВАН ИВАНОВИЧ ЧАЛОВ

По прибытии на базу начались рабочие будни. В это время происходила смена составов полярников. В Грумантской партии менялся начальник. Нового переводили из Баренцбурга. Как всегда возникла интрига. До него на некоторое время был назначен геофизик со стажем по фамилии Корольков, прибывший на Шпицберген с женой. Ему хотелось закрепиться в роли начальника партии, но переводимый из Баренцбурга, по фамилии Чалов, всячески дискредитируя Королькова, можно сказать, выжил последнего.

Чалов Иван Иванович начал с того, что постарался при смене состава оставить тех работников, кто, по его мнению, более подходил для будущей совместной работы. Это касалось прежде всего руководящего состава. К его авторитету в руководстве рудника и, по его словам, и в тресте "прислушивались", так как ранее он уже работал в этой системе на Сахалине. При этом мне пришлось испытать неприятные моменты, когда оказалось, что Чалов может вместо меня оставить на должности прораба прежнего, работающего старшим буровым мастером.

Это был здоровенный мужчина, украинец, с грубыми манерами. Поражала его упёртость в разговорах и нахрапистость в действиях. При разговорах с Чаловым я понял, что он мысленно оценивает, кого ему выбрать для работы в качестве прораба. Возможно, украинец казался ему более подходящим, более управляемым и зависимым от начальства. Как все службисты для Чалова он упрощал работу с буровым персоналом, так как был частью бурильщиков. На моей стороне была грамотность, профессиональная подготовка и полученная в Донбассе практика руководства буровыми работами.

Хотя формально шансы мои были велики, в какой-то момент я почувствовал неуверенность и шаткость своего положения. В душу закрался мелкий противный страх. Почудилось, что контракт со мной может быть расторгнут, начнутся какие-то переводы и возможно, возвращение на материк. Известно, что у страха глаза велики. Но никакого вида я не подавал. Единственное, к чему я прибегнул - стал проявлять лояльность в разговоре с Чаловым к любым его выводам, показав тем самым, что я человек неконфликтный и работать ему со мной будет нетрудно. В конечном итоге врио прораба отправился на материк, а мы с Чаловым проработали совместно на Груманте два года до сентября 1958 года, хорошо познакомившись и изучив друг друга.

РАБОТА ПРОРАБОМ

Работа прораба заключалась в организации и контроле за операциями бурения скважин. На Груманте таких скважин было до десятка. Все они были расположены по сетке, определяемой геологом. Иногда проектная скважина приходилась на такое место, где работы по монтажу и бурению были сильно затруднены и даже небезопасны из-за природных условий. К последним относились возможный сход снежной лавины или камнепада.

Я был молод, здоров, спортивен и быстро вошёл в курс дела. Распорядок дня был примерно следующий. Утром я отправлялся на буровые, чтобы лично знать, что делается на месте и принять решение, что делать, если таковое необходимо. Мои помощники старшие мастера (их было немного, два или три) получали при необходимости задание. В обычное же время они выполняли рутинную работу по наблюдению за бурением, решая сиюминутные задачи, связанные с технологией и обеспечением расходным материалом.

Вернувшись на базу, обычно к общему обеду, я обедал, а затем шёл отдохнуть, если не было никаких срочных дел. Вечером шёл на наряд, который проводил начальник, где было необходимо присутствие геолога, гидрогеолога, механика-электрика, старших мастеров и меня (постоянный состав). Подводился итог за прошедший день и ставились задачи на следующий - главное, а всё остальное по ходу дела. В дела я быстро вошёл и со всеми познакомился. Работать мне было легко и интересно.

ОБЩЕНИЕ МОЛОДЁЖИ НА РУДНИКЕ

Общение было дружеским, что во многом объяснялось нашим возрастом, прибытием из разных регионов СССР на ограниченный срок и с единственной целью заработать, как нам казалось, на счастливое будущее. Мы были связаны только работой, своими интересами и не обременены домашними заботами. Даже такие обязательные особенности тогдашней жизни как партийные и комсомольские собрания и поручения не были такими принудительными, как на материке. Они проводились не так формально и, я бы сказал - даже с подъёмом. На руднике молодые шахтёры занимались спортом, была волейбольная команда, куда я сразу влился. Были спортивный зал и библиотека.

ПОЛЯРНЫЕ ДНИ И НОЧИ

Полярная ночь, как и полярный день требовали адаптации организма. Не все приезжие сразу и вдруг с этим справлялись. В полярный день, чтобы хорошо спать, окна занавешивали тёмным покрывалом. В полярную ночь подавляли сонливость в первую очередь спортивными занятиями, общением. Но главным делом была работа, она создавала жизненный ритм.

ПРО АЛКОГОЛЬ

Трудно было приспосабливаться людям, оторвавшимся от семьи. Случались даже психологические расстройства на этой почве. Иногда возникал скрытый алкоголизм у людей, имевших возможность доступа к алкоголю. Но такие случаи были крайне редки и касались людей зрелого возраста, входящих в руководящую элиту.
Так на Груманте в нашу бытность скрыто спился начальник отдела кадров. Надо сказать, что почти до конца вербовочного периода он выполнял свои обязанности без замечаний, был замкнут и помимо работы с людьми мало общался. На вид ему было за сорок. Сорвался он в конце срока и был отправлен на материк раньше его окончания.

Но в остальных случаях с алкоголем на Груманте, да и на остальных рудниках, было строго. Спиртное отпускалось по норме - 0,5 л водки или коньяку в месяц на мужчину, бутылка вина на женщину. Распределением лимитов на спиртное единолично ведал начальник рудника. На каждый месяц он выделял дополнительно начальникам и руководителям участков рудника и других функциональных рабочих подразделений некоторое количество спиртного на специальные работы по их запросам.

Так, например, спирт был необходим бригаде монтажников, работающих на открытом воздухе при сооружении буровых вышек. В таких случаях спиртное выдавалось рабочим уже начальником подразделения и за это он нёс ответственность. При необходимости отметить какие-то личные даты со своими друзьями желающий должен был обращаться с заявлением на имя начальника рудника. Как правило, отказов в таких случаях не было. Все постепенно узнавали друг друга и знали, кто как себя может вести в пьяном виде. Начальник рудника некоторым переставал подписывать заявления на алкоголь после утраты доверия.

Некоторые шахтёры из рабочего персонала делали так называемую куму - самогон из подсобного материала. Покупались конфеты, дешёвые леденцы - подушечки, разминались, добавлялись дрожжи и смесь доводилась до брожения. В конце добавлялся виноградный сок и этим приготовление заканчивалось. Напиток получался ужасно противный. Однажды я немного попробовал и больше не прикасался. Его могли потреблять только те, кто без выпивки не мог обойтись. Такие люди в наш круг не входили.

ДОРОГА В ЛОНГИРБЮЙН

Однажды мы со своим знакомым и товарищем из Баренцбурга, который заехал к нам на
Грумант, Беляковым, спортсменом и искателем приключений, решили сходить к норвежцам в Лонгирбюйн. Это, по сути, главный город норвежцев на Шпицбергене. Идти туда необходимо перевалив горный перевал с ледником. Расстояние со спусками и подъёмами вероятно не менее 20 км. Был июль. В долинах лежал мокрый снег. С нами решил идти и Николай Михайлович, который был намного старше нас. С собой у нас были лыжи и графитовая лыжная мазь от налипания снега. Шли на лыжах, где было возможно, периодически останавливаясь и очищая лыжи от снега и возобновляя смазку. Шли без карты, по памяти, в полярный день солнце не закатывалось. Погода нам благоприятствовала, и ориентироваться можно было по солнцу, сверяясь с часами.

Конечно, наш поход был неподготовлен и рискован. Это была авантюра двух молодых людей, ещё не знающих истинного коварства севера, когда погода в любое время года может резко измениться в течение каких-то двух часов или даже одного часа: подует с нарастанием и воем ветер, доходящий до штормового, небо закроют тучи и начнётся метель. При этом видимость падает до нулевой, идти становится невозможно и опасно свалиться в обрыв. Об этом мы в силу своей молодости и глупости тогда не задумывались. Мы были здоровые оптимисты, казалось, что нам всё по плечу и хотелось  чувствовать себя героями в такой обстановке.

Просить разрешения было ни у кого не надо. В принципе мы должны были знать правила поведения в условиях Крайнего Севера. Надо сразу сказать, что тогда нам во всех отношениях повезло. Мы пошли в направлении Лонгирбюйна, держась северного направления от ГРП. Вначале надо было пересечь пологую долину, а затем подняться на первый перевал. Погода была хорошая, на чистом голубом небе светило яркое солнце. Было тихо. Кругом сияла девственная белизна снегов, покрывающих величественные в своём покое горы, долины и ледники.

Пройдя долину, мы стали взбираться на перевал. Издали он казался не очень крутым и близким. Надо отметить, что на гористом Шпицбергене всегда ошибаешься, если на глазах оцениваешь расстояние: так гористые объекты, дальние берега заливов и проливов кажутся ближе, чем в реальности.

База пока оставалась в доступной видимости. Поднявшись наверх, мы стали обозревать окрестности. Уже чувствовалась некоторая усталость. Впереди за небольшим спуском и горизонтальной долиной снова начинался гористый перевал, но уже не такой пологий, который отделял нас от Лонгирбюйна.

Николай Михайлович решил не идти  дальше. Сказалась усталость и возраст. Он
пошёл обратно на базу тем же путём, а мы с Беляковым двинулись дальше. До крутого места подъёма мы дошли нормально, но наверху у самой вершины встретился участок почти вертикальный в несколько метров. Перевал был покрыт толстым слоем снега, глубина которого нам была неизвестна. Я шёл впереди. Приходилось вкапываться в снег, делая ступени.

У самой вершины, когда оставалось метра три-четыре, мы продвигались по вертикали. Вниз смотреть не хотелось. Казалось, если сорвёшься, катиться придётся долго. Приходилось каждую новую ступень делать осторожно, работали с помощью лыж, протыкая верхний наст, а затем руками.

Беляков был подо мной и мне было особенно опасно оступиться и сорваться, так как в таком случае я упал бы на своего товарища и увлек его вниз. Не знаю почему, когда уже оставалось выкопать всего несколько ступеней, у Белякова нервы не выдержали и он со словами: "Давай дальше я пойду" стал меня обходить. Может быть, ему показалось, что я устал или недостаточно быстро продвигаюсь вверх, сказать трудно.

Я действительно замедлил скорость, так как момент был ответственный и приходилось обдумывать каждый следующий шаг. Спорить не приходилось, опасно было поменяться местами, чтобы случайно не сорваться с почти вертикальной снежной лестницы. Я слегка отклонился вправо, воткнув руки в снежные "печурки" и прижав грудью лыжи, а Беляков слева обошёл меня и стал карабкаться наверх. Действовал он быстро и поспешно, снизу я старался его поддерживать и подталкивать.

Наконец он перевалился на относительно пологий край горы, а вслед за ним и я. Какое чувство облегчения и радости мы испытали, смотря вниз на крутой, местами обрывистый склон, уходящий в долину, из которой мы поднимались!

Своими эмоциями мы тогда не обменивались и двинулись по направлению к Лонгирбюйну. Для меня это было первое испытание, когда надо было преодолевать страх, не отступать от цели и работать в паре с человеком достаточно амбициозным и лидером по натуре. Не помню, как мы возвращались обратно на Грумант.

Запомнилось только, что, подходя к Лонгирбюйну, мы никого не встретили и возвратились на Грумант другим путём. Беляков не стал сразу возвращаться на Баренцбург, а остался отдохнуть в нашей с Лилей комнате. Проспал он около суток.

Сколько времени я проспал, не помню. Этот наш поход был хорош во всех
отношениях. И в первую очередь, физической и психологической нагрузкой, тестом испытания своих явных и скрытых возможностей.

ПОЖАР НА РУДНИКЕ

Однажды в летний период на руднике произошло самовозгорание отвала пустой породы, которая поднималась из шахты на поверхность и сбрасывалась в долину ручья. Всегда имеющаяся в такой породе часть каменного угля при определённой температуре и влажности начинает окисляться кислородом воздуха и внутри массива начинает постепенно повышаться температура. С её повышением процесс ускоряется и возникает возгорание.

В данном случае порода складировалась в долине ручья уже не первый год и постепенно добавляясь, заполняла долину, образовав на поверхности гребень. На этом гребне от начала был проложен дощатый настил, по которому рабочие на тачках возили породу и сбрасывали её в конце трапа. Внизу объём породы рос, гребень двигался вперёд, а дощатый трап наращивался. Так возник большой отвал, который и загорелся. Очаг был в верхней части под гребнем, под самим же отвалом пробивался по своему руслу ручей. Как это часто бывает, спохватились тогда, когда рудник стал уже заволакивать дым. Его прижимал к горам ветер с залива и стало трудно дышать.

Была объявлена тревога и все, свободные от работы, были направлены на тушение отвала или, как называют горняки подобные отвалы, пустой породы, терриконика. Естественно, основной контингент составляли профессиональные завербованные пожарные. Их функцией в нерабочее время было поддержание порядка. Тушение проводилось с мостков, по которым был протянут шланг для подачи воды. Пожарные были в своих обычных брезентовых робах с баграми в руках.

Сам я в то время находился на горе на своей работе и описываю происшествие со слов своих товарищей. А произошло следующее. Один из пожарных, работающий с багром над очагом горения, упал с настила прямо в этот очаг, представляющий собой тускло мерцающий в пепле и угольках огонь, пышущий жаром. Само по себе падение пожарного особого интереса не представляло бы - что же, оступился, бывает, если бы не его личность. Его, конечно, зацепив за робу багром, быстро вытащили на трап и отправили в больницу. Оказалось, что причиной падения был наркотик, который он тайно от окружающих принимал. Раньше я и мои друзья ничего подобного и не слышали. Здесь я впервые узнал, к чему может привести человека наркомания.

НАРКОМАН

Парень был из Москвы, и как он потом рассказал главному врачу Филиппову, после операции на желудке пристрастился к новокаину. Завербовавшись пожарным на Шпицберген, он рассчитал, сколько ему потребуется лекарства на время вербовки, исходя из той потребности, что была в Москве. Это количество он и захватил с собой. Не учёл только, что работа в Заполярье это не в Москве. Запасов наркотика ему хватило немного более чем на полгода. Дальше наступили кризисные моменты, уже заметные для товарищей, но не принимаемые ими во внимание.

Это был высокий красивый парень, брюнет, с чёрными, блестящими, как бы слегка влажными глазами, которые можно встретить у молдован или цыган. Как потом рассказывали его товарищи, временами у него наступала депрессия, вялость, апатия. Но после приёма (а он как-то пытался доставать новокаин в больнице) наркотика он становился весёлым, активным, глаза у него разгорались и становились похожи на блестящие вишни. Случай падения в огонь у него произошёл во время депрессии.

Как говорил потом Филиппов, до отправки на материк, а для этого необходимо было ждать месяц и больше, его пришлось положить в больницу, пользуя его минимальной дозой наркотика.

КАРТОЧНЫЙ ШУЛЕР

Ещё один случай: среди горняков-шахтёров не сразу, а примерно через полгода после приезда очередной смены полярников, обнаружился карточный шулер. Он начал с безобидной карточной игры, а когда она стала приобретать азартный характер, организовал игру на деньги. Советских денег мы на острове не получали, зарплата начислялась на счета в расчётных книжках.

При необходимости что-то купить в магазине рудника пользовались бонами. Обычно на них можно было приобрести мелкие галантерейные товары, фотоматериалы, а также дешёвые конфеты - подушечки.

Шулер придумал, как без подозрений можно организовать доход от проигравших, околпаченных любителей азартных игр. Известно, что карты, игра в них в любых обществах считалась наиболее азартной и рискованной. В описанной ситуации круг тайных картёжников расширялся, ставки увеличивались, как и выигрыши шулера. Для получения реального дохода он воспользовался положением, принятым в системе "Арктуголь", по которому работающий по договору мог при необходимости переводить деньги своим родственникам на материк.

Проигравший расплачивался с шулером, переводя проигрыш по адресу, который он ему давал. А для контроля требовал квитанцию. Всё до времени было шито-крыто. Но как говорится, шила в мешке не утаишь. Шулера разоблачили и отправили на материк.

СПОРТИВНЫЕ СОРЕВНОВАНИЯ

Летом 1957 года на реке Пирамида были организованы соревнования по лёгкой атлетике и волейболу, в которых участвовали спортсмены со всех трёх рудников Шпицбергена. Я прыгал в высоту, длину, бегал стометровку и играл в волейбол за команду Груманта.

Результаты соревнований были невысокими. Ведь участниками были люди, занимавшиеся когда-то и любившие спорт, а затем уже много лет работавшие в своей профессии.

ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

Запомнился помощник капитана "Донбасса", молодой парень из Москвы, который был первым в беге и прыжках в высоту. Был он выше среднего роста, отлично сложен, молод и видимо, любил и ранее занимался спортом. Вспомнил о нём потому, что впоследствии всё это помогло ему спасти жизнь.

А произошло это поздней осенью, когда в порт Коалсбей рядом с Грумантом пришло последнее судно в ту навигацию. Судно отшвартовалось у пирса, далеко выдающегося в залив. Работы шли при свете электрических фонарей. Разгрузка или погрузка шла с помощью лебёдок при постоянном натяжении и ослаблении стальных канатов и их перемещением по палубе, в зависимости от положения груза.

В суете и недостаточном освещении один из натянутых тросов, зацепившись за что-то, сорвался и как пружина сбросил помощника капитана за борт. В шуме машин никто этого не заметил.

Человек оказался в море, далеко от берега. Выбраться на пирс из воды было невозможно и звать на помощь бесполезно. Из-за работы машин и главное, штормящего моря никто бы не услышал. Пришлось плыть до берега в ледяной воде вдоль пирса, длина которого более 150 метров. Только благодаря своим физическим данным и спортивной тренированности ему удалось благополучно выкарабкаться из такого бедственного положения. Говорили, что, когда он достиг берега, его целиком пришлось растирать спиртом. Всё обошлось, и он был спасён.

1 МАЯ 1958 ГОДА

На всю жизнь мне запомнился случай, который произошёл уже со мной. Приближалось 1 мая 1958 года. Тогда я был капитаном волейбольной команды Груманта. Мы решили в честь праздника организовать в Баренцбурге игру наших волейбольных команд.

Всё было бы хорошо, если бы по прибытии в Баренцбург 1 мая мы не застали игроков баренцбургской команды уже в хорошем подпитии. Встреча произошла не в спортзале, а за праздничным столом. Я был расстроен и обозлён: ведь ради игры на Груманте я оставил Лилю и друзей праздновать без меня. Прилично выпив в кругу спортивных приятелей, я заявил, что пойду пешком на лыжах один на Грумант к жене.

Разогретые водкой собутыльники, восприняли моё желание как естественное, никто не стал меня отговаривать и все вышли меня проводить.

В затуманенном алкоголем сознании мне всё казалось лёгким и доступным. Но главное, я нарушил несколько важных правил, что не допустил бы в трезвом виде. Идти одному на дальние расстояния за пределы рудника запрещалось; у меня не было специальной экипировки и даже светозащитных очков; я никого специально не предупредил о своём уходе и по какому маршруту пойду. Всё выглядело глупой и опасной авантюрой, мальчишеством, учитывая, что в то время не было мобильной связи. Вряд ли всё это сознавали и мои весёлые товарищи, которые провожали меня с добрыми пожеланиями и затем вернулись к столу.

Мне предстояло пройти от Баренцбурга до Коалсбея приблизительно 25 - 30 км и от него по галерее для доставки угля в порт из Груманта ещё 4 километра. Одет я был легко: в спортивную, кажется, фланелевую, лёгкую курточку. На голове обычная лыжная шапочка, колпачком, закрывающая уши. Лыжи были типичные беговые с креплениями под ботинки. Всё предельно простое и типичное для лёгких прогулок по равнинной местности. Никаких съестных припасов с собой я не взял. Казалось, что в пути мне ничего не пригодится: я был сыт, разогрет водкой и желанием поскорей двинуться в путь.

Надев лыжи и попрощавшись, тронулся в дорогу. Надо сказать, что мне помогало знание гористого рельефа, с которым я постоянно общался, обходя буровые в ГРП, спускаясь и поднимаясь с рудника обратно два раза в неделю, посещая Лилю. Он меня не пугал. Решил двигаться вдоль берега залива.

По прибрежному льду двигаться было невозможно - мешали торосы и нагромождение льдин. Выбрал путь вдоль прибрежной полосы, где берег начинает подниматься и переходить в предгорье. На нём лежал снег, и можно было скользить на лыжах. Трудно было постоянно пересекать и преодолевать спускающиеся к заливу ущелья, долины и русла сухих ручьёв. Подходя на лыжах к краю такого препятствия, на ходу приходилось принимать решение пересекать ли его наискось, поднимаясь затем ступеньками, или скатываться напрямую в зависимости от крутизны и глубины оврага или ущелья.

Как всегда, вначале дело пошло быстро. Погода благоприятствовала, не было ветра, был пасмурный день с небольшой до минус 10 градусов температурой. На ходу, да ещё постоянно спускаясь и поднимаясь по стенкам ущелий и оврагов, спускающихся к заливу, было тепло. Но отойдя от Баренцбурга несколько километров, перед одним из обрывистых крутых спусков я чуть не сорвался вниз, не заметив кромки. Вовремя остановившись, стал разглядывать спуск и ничего не мог рассмотреть. Всё казалось серо-белёсым, никаких складок и бугров на поверхности я не различал.

Наступила полярная слепота - ведь я пошёл без очков, и, хотя казалось, что никакого солнца нет, рассеянный в тонких ледяных кристалликах свет создавал интенсивное освещение и постепенно действовал на глаза. Свет был повсюду и постепенно без светозащитных очков ослепил меня.

Поняв это, я сразу отрезвел и до меня дошло, в каком я оказался положении. Спустившись ощупью на дно оврага, я закрыл глаза рукавом куртки и так простоял какое-то время, боясь их открыть. Стоять долго было нельзя - тело быстро остывало, надо было двигаться. Чуть-чуть приоткрыв глаза, я стал различать окружающий рельеф. Стало очевидно, что дальше я должен двигаться осторожно, по возможности с прищуренными глазами для ограничения силы света, действующего на глаза. Особенно приходилось опасаться за лыжи, которые в таком положении было легко сломать. У меня даже не было мысли возвратиться на рудник.

Дальше я стал двигаться медленно, тщательно выбирая и просматривая путь впереди, особенно замедляясь при спусках и подъёмах при пересечении оврагов и ущелий.
Время потекло медленно, но надо было постоянно двигаться, чтобы не остывать. Постоянно идти с чуть приоткрытыми глазами, удерживая щель между веками, было нелегко, но чувство самосохранения не давало расслабиться.

Мысли исчезли вообще, было единственное животное чувство необходимости двигаться вперёд. Время не замечалось, да и в полярный день в пасмурную погоду оно как бы останавливается. Постепенно стала накапливаться усталость, от прежнего сытого и пьяного состояния не осталось и следа.

Пройдя уже более половины пути, как мне казалось, впереди вдали я увидел деревянную охотничью будку на санном основании. Это меня сильно ободрило. К ней шёл слабый уклон, и я направился к ней, не отталкиваясь лыжными палками.
Лыжи медленно скользили, а я уже на ходу, наклонясь отстёгивал крепления для сокращения времени.

Открыв дверь и войдя внутрь, почувствовал облегчение, так как смог полностью открыть глаза. В будке было одно окно, без стёкол. Под ним небольшой закреплённый деревянный столик и вдоль боковой стены длинная скамья, над которой на полке я заметил алюминиевую миску с насыпанной в неё гречневой крупой. Больше в помещении ничего не было.

Мне необходимо было хоть немного передохнуть, прежде чем продолжать путь. Не
теряя времени, я завалился на холодную скамейку, поставил рядом с собой на столик миску с крупой и стал лёжа засыпать её рот и хрумкать, размышляя о своём положении. Лежать долго не пришлось.

Уже через несколько минут я почувствовал, как холод начинает пробираться к спине и рукам. В то же время стало появляться какое-то убаюкивающее спокойствие и захотелось чуть-чуть подремать. Я понял, что так можно и замёрзнуть.

С трудом встал, вышел наружу, заставил себя наклониться и застегнуть лыжи. Вначале ноги плохо слушались, и я медленно их переставлял, как деревянный детский бычок, спускающийся по наклонной досочке.

Постепенно оцепенение прошло, я втянулся в монотонный ход без мыслей и ощущения времени. На подходе к заливу Коалсбея ущелий и оврагов стало меньше (или я их уже не так ощущал?).

И вот, наконец, открылось пространство залива, покрытое льдом и снегом. И о чудо! Вдали у самого берега, где начинались портовые постройки, я увидел маленькие фигурки людей, спешащих мне навстречу. Это были дежурившие в праздник пожарные, заметившие меня издали.

Настроение моё резко изменилось, и я сразу прибавил ходу. Куда делась усталость? Меня сразу потянули к праздничному столу в столовой Коалсбея. Среди встретивших были и знакомые по спортивным делам. На Коалсбее я долго не задержался, сказал, что спешу на Грумант к жене и пешком направился по откаточной галерее на рудник.

Электровозы в этот день не ходили и не было опасности попасть под них. Но троллейный провод всегда грозил прикосновением. Об этом всё время приходилось думать и идти, скособочившись, отклоняясь в сторону. Мне с моим ростом в той галерее было неуютно - рассчитана она была только на вагонетки с углём и в рабочие дни находиться в ней было опасно. Но те четыре километра я прошёл на крыльях желания встречи с женой и друзьями. И желания мои полностью оправдались.

Продолжение следует.