Подвал на Итальянской. Юрий Ряшенцев

«ПОДВАЛ НА ИТАЛЬЯНСКОЙ»: ПОЭТИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ ЭПОХИ

Стихотворение Юрия Ряшенцева «Подвал на Итальянской» из цикла
«Душа распиленного клёна» («Новый мир», №12, 2025) представляет собой
уникальный опыт поэтической реконструкции эпохи. Девяностолетний поэт
воссоздаёт атмосферу литературного Петербурга 1910-1920-х годов, но делает
это не как историк, а как художник, позволяя себе смелые анахронизмы и
загадочные намёки, за которыми скрывается трагическая правда о судьбе поколения.

ГЕОГРАФИЯ И ХРОНОЛОГИЯ

«Подвал на Итальянской» — прямая отсылка к легендарной «Бродячей собаке»,
первому в России ночному артистическому кабаре, существовавшему в 1911-1915 годах
в подвале дома Жако (Дашкова) на Итальянской улице, 4. Здание было построено в
1831 году по проекту Карла Росси архитектором Павлом Петровичем Жако, а в
1860 году куплено тайным советником Яковом Андреевичем Дашковым. До 1917 года
дом принадлежал семье Дашковых. Это место стало символом всего Серебряного века:
здесь читали свои стихи Ахматова и Гумилёв, выступал Маяковский, бывали художники
 Сапунов и Судейкин, композитор Кузмин.
«Бродячая собака» имела уникальную социальную структуру. Общество там делилось
на «своих» — поэтов, художников, музыкантов, которые приходили бесплатно и
чувствовали себя хозяевами, — и «фармацевтов», как богема презрительно называла
случайных посетителей, буржуа и чиновников. С последних брали огромные деньги
за вход (до 25 рублей — колоссальная сумма!), на которые и существовал клуб.
Стены расписывал Сергей Судейкин, висел герб с изображением сидящей собаки.
Эстрады не было — стихи читали прямо за столиками в атмосфере творческого хаоса.

Центральным образом «Бродячей собаки» была Анна Ахматова — настоящая «королева»
кабаре. Именно в тот период Натан Альтман написал её знаменитый портрет в синем
платье. Ахматова вспоминала это место как «приют бродячих псов» — художников без
крова и хозяев, где царил дух бесстрашия и внутренней свободы. Символично, что
культурная традиция дома была непрерывной: за 70 лет до «Собаки» здесь находился
салон братьев Виельгорских — средоточие музыкальной культуры Петербурга середины
 XIX века. При Дашковых здесь создавалось уникальное собрание материалов по
русской истории, открытое для всего Петербурга.

Кафе процветало в предгрозовые годы: в полумраке поэты праздновали жизнь, пока
снаружи мир катился к Первой мировой и революции. Закрыли «Собаку» в марте
1915 года официально за незаконную торговлю алкоголем во время сухого закона,
но настоящей причиной стал дух вольнодумства, не устраивавший власти во время
войны.
Ряшенцев сознательно нарушает хронологию: сажает за один стол Есенина и Гумилёва,
хотя «Бродячая собака» закрылась в 1915 году, а Есенин познакомился с Гумилёвым
только в 1916-м. Но это не ошибка памяти, а художественный приём: поэт создаёт
символическое пространство, где время сжимается и встречаются все поэты эпохи.

ГАЛЕРЕЯ ПЕРСОНАЖЕЙ

Центральная пара — Есенин и Гумилёв — показана в момент наивности: «ещё не
понимал судьбу свою». Оба поэта погибнут насильственной смертью, но пока они
просто пьют и разговаривают в подвальном полумраке. Ряшенцев мастерски передаёт
атмосферу обречённости, витавшую над всем поколением.
Особенно выразительна зловещая деталь: «половой в подвальном полумраке,
заслушавшись, вонзал мизинец в фарш». Образ создаёт ощущение липкого, странного
полумрака — предвестник того, что скоро вся эта эстетика будет «перемолота» в
фарш историей. Но одновременно это знак завороженности: даже простой слуга
«заслушался» — магия слова была такой силы, что парализовала обыденную логику.
Это «грязное пятно» на поэтическом холсте делает картину живой и тревожной.
«Две бывшие княжны-народоволки, растерянно ютившиеся в уголке» — один из самых
загадочных образов стихотворения. Это может быть как собирательный образ, так
и отсылка к конкретным лицам. В «Бродячей собаке» часто появлялись дамы «прошлого
времени» — возможно, княгиня Мария Тенишева или кто-то из круга княгини Ольги
Палей, которые покровительствовали искусству, но имели «прогрессивное» прошлое,
сомнительное с точки зрения монархии.
Но главное — это литературная метафора. Они «растерянно ютятся в уголке», потому
что их время — время романтического терроризма XIX века — ушло навсегда. Теперь
бал правят другие «бесы», более жестокие и безликие. Княжны здесь — символ старой
 России, которая заигрывала с революцией, а теперь с ужасом смотрит на её
приближение. Их соседство в тексте с графоманом, сплетничающим об Ахматовой,
создаёт атмосферу «пира во время чумы», где великое и ничтожное перемешано перед
лицом катастрофы.
Самый загадочный персонаж — «отшитый Цехом графоман». «Цех поэтов» — литературное
 объединение Гумилёва и Ахматовой, элитный круг акмеистов. «Отшитый» означает
отвергнутый, исключённый из профессионального сообщества. Это поэт-неудачник,
завистник, который «всё знал, но неточно» — типичный богемный сплетник.

РАСШИФРОВКА СПЛЕТЕН

Самый интригующий фрагмент стихотворения — речь графомана «об этой Анне
(с липовым успехом!)». Почти наверняка имеется в виду Анна Ахматова, которая
была центральным образом, настоящей «королевой» «Бродячей собаки». Именно в тот
период Натан Альтман написал её знаменитый портрет в синем платье.
Слово «отшитый» означает, что Николай Гумилёв, основатель «Цеха поэтов», не
принял этого человека в свой круг, признав бездарным. Сплетни о «липовом успехе»
— месть обиженного графомана молодым звёздам, бывшим на пике моды.
В 1912-1914 годах Ахматова только выпустила сборники «Вечер» и «Чётки». Критики
старой закалки часто называли её поэзию «дамской», узкой и преходящей. Графоман
уверен, что её слава — лишь минутное помешательство публики, а не настоящий
талант.
Здесь Ряшенцев, глядя из будущего, подмигивает читателю. Мы-то знаем, что успех
Ахматовой стал бессмертным, а имя графомана история стёрла. Это подчёркивает
ничтожность сплетен на фоне вечности. «О как бы муже (всё один обман — про Чад!)»
— шпилька в адрес Николая Гумилёва. Графоман намекает, что Гумилёв всё выдумал:
и свои подвиги в Африке, и образ «мужа великой поэтессы». Для сплетника всё
вокруг — декорация и фальшь.

Ряшенцев показывает изнанку богемной жизни: за красивыми стихами и романтическими
 легендами скрываются обычные человеческие страсти — зависть, сплетни, мелкие
интриги. Механизм литературной зависти раскрыт с хирургической точностью:
неудавшиеся поэты мстят успешным, нападая не на личную жизнь, а на творческие
достижения.
Особенно жестоко противопоставление, которым поэт завершает эту сцену: пока одни
болтают о «розовых манжетах» и «липовых успехах», они уже ходят «не в своей —
в чужой крови», предчувствуя Первую мировую войну. Мелочные интриги на фоне
надвигающейся катастрофы выглядят особенно ничтожными.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

«А неизвестный путь, болотный, плоский, теперь найти довольно нелегко…» — поэт
констатирует: эпоха ушла безвозвратно. Но финальные строки обретают зловещий
смысл, когда понимаешь, что «Ковалёвский лес» — это урочище на территории
Ржевского артиллерийского полигона, место массовых расстрелов времён Красного
террора.
Именно здесь, в августе 1921 года, был расстрелян Николай Гумилёв — тот самый
поэт, которого Ряшенцев показал в подвале кафе рядом с Есенином. «От Итальянской
стогны — далеко» (стогна - это старинное, торжественное слово (славянизм),
которое означает площади или широкие улицы) — это не просто географическая
констатация, а измерение трагического пути: от подвала «Бродячей собаки», где
Гумилёв читал стихи перед «своими» и «фармацевтами», до болотистого леса, где его
казнили как «врага народа».
«Неизвестный путь, болотный, плоский» — Ряшенцев точно передаёт топографию места
казни: равнинная, заболоченная местность у реки Лубьи. «Теперь найти довольно
нелегко» — намёк на то, как советская власть скрывала места массовых захоронений,
стирала память о жертвах террора. «Стогна» — архаичное слово для «площади,
широкой улицы», которое Ряшенцев использует для создания торжественности
и исторической дистанции.

РЕКВИЕМ ПО ЭПОХЕ

Зная о трагической судьбе Ковалёвского леса, стихотворение Ряшенцева читается
совершенно иначе. Это не просто ностальгическая реконструкция богемного быта,
а скорбный реквием по погибшему поколению. Есенин и Гумилёв в подвальном кафе
показаны в последний мирный момент: «ещё не понимал судьбу свою». Через несколько
 лет один покончит с собой в «Англетере», другого расстреляют в болотистом лесу.

Композиция стихотворения обретает зловещую логику: от тепла подвального кафе —
к холоду расстрельного леса, от литературных споров «за совесть, не за страх» —
к политическим доносам, от живых поэтов, заслушивающих даже половых, —
к безымянным могилам. «От Итальянской стогны — далеко» — это расстояние между
жизнью и смертью, между творчеством и террором, между царством слова и царством
топора.

СПОРНЫЕ МОМЕНТЫ

Стихотворение не лишено проблемных мест. Строки «При мгле, при этих полусветах,
средь этой жидовни и татарвы» отражают антисемитские настроения, характерные
для части русской интеллигенции того времени. Ряшенцев не осуждает эти
настроения, а скорее воспроизводит их как часть исторической атмосферы.
Это можно понять, но нельзя одобрить.
Местами стихотворение избыточно описательно, перегружено деталями. Поэт словно
боится, что читатель не поймёт исторических намёков, и начинает объяснять слишком
 подробно, нарушая поэтическую экономию.\

СВЯЗЬ ВРЕМЁН

Символично, что традиция «Бродячей собаки» возродилась в современном Петербурге.
 В 2001 году благодаря усилиям Владимира Склярского легендарное арт-кафе было
официально восстановлено в том же подвале дома Жако (Дашкова) на Итальянской, 4.
Склярский потратил годы на изучение архивов и фотографий, чтобы точно воссоздать
интерьеры Серебряного века.
В советское время это помещение использовалось как склад и бомбоубежище, а сама
тема «Бродячей собаки» была под цензурным запретом — слишком связана с
«декадентской» культурой. Сегодня восстановленное кафе совмещает функции музея,
театральной площадки и ресторана, здесь регулярно проходят поэтические вечера и
моноспектакли. Ежедневно с 11:30 до 23:00 любой может прийти и почувствовать эту
удивительную связь времён. Я частый гость этого кафе.
Каждый, кто бывал в современной «Бродячей собаке», понимает, о чём писал
Ряшенцев. Низкие своды действительно помнят не только Ахматову в синем платье и
Гумилёва с его африканскими рассказами, но и всех, кто приходил сюда в поисках
той особой атмосферы, где поэзия была не профессией, а образом жизни, где можно
было говорить «за совесть, не за страх».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Подвал на Итальянской» — редкий пример того, как поэт становится историком
собственной эпохи. Ряшенцев не просто вспоминает, а воссоздаёт — с помощью
поэтических средств, художественных обобщений, смелых анахронизмов.
Его воспоминания — не из книг, а из живого общения с людьми того времени.

Стихотворение ценно не столько как исторический документ (там слишком много
неточностей и спорных моментов), сколько как попытка передать дух времени через
поэтическое откровение. «Бродячая собака» в интерпретации Ряшенцева — это не
конкретное кафе, а символ целой эпохи: место, где великое соседствовало с мелким,
где гений уживался с графоманством, где магия слова заворожила даже половых, где
творилась история русской литературы.
В современной поэзии, часто оторванной от исторических корней, такие
стихотворения особенно ценны. Они напоминают: литература — не развлечение,
а способ сохранения памяти о погибших, способ протянуть нить от подвала
творчества до расстрельного леса. «Подвал на Итальянской» Ряшенцева — это не
только реконструкция эпохи, но и поминальная молитва по расстрелянному поколению
поэтов, чьи имена власть пыталась стереть из истории, но которые выжили в стихах.

Валерий Нестеров 1 февраля 2026 г.

Приложение

Подвал на Итальянской

 

Когда ещё бродячие собаки

бесстыжую облаивали фальшь,

и половой в подвальном полумраке,

заслушавшись, вонзал мизинец в фарш,

Есенин, сидя рядом с Гумилёвым,

ещё не понимал судьбу свою.

Зачем? Он гнутым, мятым русским словом

оправдывал присутствие в раю.

Бокалы чуть звенели. И казалось,

так будет ныне, присно и всегда.

Нева была спокойна: чуть касалась

камней прибрежных мирная вода.

Она была не той, что в близкой Волге

или в подшефной ей Москве-реке.

 

Две бывшие княжны-народоволки

растерянно ютились в уголке.

А им шептал вчера отшитый «Цехом»,

всё знавший, но неточно графоман

об этой Анне (с липовым успехом!),               

о как бы муже (всё один обман —

про Чад!). При мгле, при этих полусветах,

средь этой жидовни и татарвы,

болтать об этих розовых манжетах,

при этом не в своей — в чужой крови!..

 

Привыкните! Судьба литературы

решается нередко в тех местах,

где среди умниц умники и дуры

витийствуют за совесть — не за страх.

А неизвестный путь, болотный, плоский,

теперь найти довольно нелегко…

Там был и лес. Как будто — Ковалёвский.

От Итальянской стогны — далеко.