Дуняшкин родник

- Проходи к огню, сынок .. Присядь со мной, выпей взвару. Метька, поднеси ему чашу..  Подгребай к себе углей, жаркие они сегодня, быть бурану… Ладушка, золото, брось овчину витязю, пусть передохнёт с нами…
Метя, подросток лет пятнадцати, вихрастый, крепкий, с упрямым разлётом стрижиных крылышек-бровей, принёс две чаши с пахучим травяным взваром. Барон принял чашу, раздув, разом припил от ней, фыркнул довольно и наконец сказал:
 - Где счастье цыганское носит тебя, Стефанек? Работы в таборе тьма, сойдут льды с перевалов, оглянуться не успеешь, табору дальше уходить надо!
- Не серчай на меня, тату.
Не с табором моя душа. В этих горах, да не с вами.
Надолго замолчал старый барон, тянул ворот расшитой золотой нитью рубахи, щурился на огонь, подгребал рдеющие уголья под себя черными, твердыми, как булыжники, пятками
Ветер снаружи разгонялся в предгорьях, поддавал, наваливая в неприбранный по чьей-то небрежности рогожный полог, распаляя угли и высвечивал скуластый профиль старика. Горело пламя в глазах рассевшихся вокруг очага цыган, бормотал кипящей похлёбкой котёл, посверкивали цветы-огоньки в глазах стоявших у коновязи лошадей. 
 - Правду, стало быть, люди говорят.. Ты что, парень, память у тебя отшибло? Тебе, цыгану, женщину своей крови положено в жёны взять. Уголь в кострище попритух и от этого лицо старика казалось вмиг помрачнело и огрубело.
Женщины, почтительно дотоле молчавшие, зароптали, им вторили сочным басом мужчины, осуждали. Тоненько звенели мониста, табор в мгновение ока палитрой звуков стал похож на шапито
Лишь Метя, пылая вьюношеским, чистым ещё возмущением, полуприкрытый холщовым пологом, закусив до крови губу, глядел на Стефана с сочувственным вожделением.
- В мущине до поры видна только мать, - снова тихо проговорил барон, - после, любовь за любовью, он невольно проявляет в себе каждую свою женщину, утрачивая первичную чистоту. В котором из мущин одна история видна, а в ином тыща..
Тут старик приподнял голову, посмотрел пронзительно на Стефана. Ропот сразу прекратился. Фыркали и били в лёд подковами лошади и трещал, искря, огонь.
 - Тебе, парень, самому судьбу суждено ли решать… Не пропади, хороший ты получился, правдивый, волею твёдый. Быть бы тебе в больших людях. Авэла, рома, авэла.. устал я, спать залягу. Стефанек, с рассветом  возьми к себе Метю, разберите оси у телеги Марко, смажьте, проверьте втулки. Притушите лампады..
Деревень в нашем таёжном краю немного, всё больше хутора, заимки добытчиков, да при копях поселения. Места глухие, на сотни вёрст вокруг тайга еловая, кедровник кой-где и, куда ни кинь взгляд, горы-горушки. Как-то раз встал по первому снегу возле одного промысла цыганский табор - три кибитки, семь верховых лошадей с жеребёнком, три семьи цыганских, двадцать душ. Шли они не то в Бороноул, не то в Симбирск, а откуда шли - неизвестно.
Был при таборе парень молодой, звали его Стефан, в переводе с цыганского венец или корона. Стефан был хорош собой, статен, ловок, как чёрт, узок в поясе и широк в плечах. Наездник он был такой, что и царёв лейб-гвардеец ему узавидовал бы, а сколь женского полу отчаюга сохнуть по себе заставил - вольному ветру ведомо да кибитке цыганской. Смуглый, с кудрями цвета воронова крыла, белозубый и чернобровый - загляденье, а не парень. Двух лет от роду Стефан приведён был в табор. Мать его померла, оставила четверых сирот мал мала меньше, вот и раздали их по родне, ближней да дальней. Рос Стефан под треск цыганского костра, менялись картины вокруг, лето становилось осенью, а осень зимой и росла неуёмная свобода в душе, не знавшей материной ласки. Пахла эта свобода лозой, горным ветром и кобыльим молоком. С этой свободой цыган был обвенчан и ни за что на свете не расстался бы с нею, кабы не полюбить ему единожды и вовеки всей его светлой душой.
Проживал в одном поселении по соседству отставной солдат Никола. В прошлом служил он в инфантерии, воевал в двух кампаниях, трижды был ранен, Георгия крест имел да ещё медали иные. Таёжный он был, Никола-то, в тайге родился, тайга его взрастила, кормила-поила, отсюда в солдаты забрили его. В родные места после службы солдат и вернулся. Недро здешнее страсть, как богато в те поры было. Бабогурь, и златоискр и алмас и прочий ценный камень имелись. Золотишка тоже находилось немало и самородком и жилою. Послал царь своего стольника, князя Подколзина, в тайгу на промысел - рудник заложить.
А при Подколзиных двор, само собой, - служат дворовые князьям. Вот наняли царёвым именем людей работных, обсадили бревном место, заложили россыпный рудник да шахту вырабатывать стали. И Никола-солдат к князю на работу нанялся. Работёнка изнурительная, дак и деньги хорошие, чего б не пойти. У князя на руднике приказчик был, а у того дочь - Дуняша. И вот до чего хороша собой! Яркая, глаза огромные, смарагдовые, чистые изумруды.. взглянет из-под ресниц - как молнией обожгёт. Волосы русые до пояса, кость тонкая, словно косуля точёная.. ручки-ножки маленькие, ладные, будто не простолюдинка она, а кровей царских.. Иной посмотрит да ахнет про себя, - приказчика ли дочь-та Евдокея Максимовна?
Вот пришло время и сосватали Дуняшку Николе. Не хотела она за солдата без любви идти.
Гляньте, батюшка, - говорила, - Никола-то ваш - медведь, не люб он мне, не стану я счастлива с ним. Да что спорить, ударили по рукам - слово держать надо. Такой закон в ту пору был - родитель дитя жениху продавал. Так стала Дуняша невеста солдату Николе.
Женили тогда по Петровской метрике, церква ближайшая в Бороноуле была, почитай двести вёрст, так что вписал князь имена молодожёнов в царёву метрическую книгу и всё, готово дело. Сел люд приисковый на два дня за столы кедровы, выпил-закусил за счастье молодых и дальше пожил. Речка безымянная течёт с горушки и слёзы девичьи с нею… Стало быть не успокоилась Дуняшкина чистая душа, перед Господом мужем и женою не стали они. Попритухли до поры изумруды в её прекрасных глазах..
Прошло время, стерпелось. Справили им избу крепкую и деньжата водились у Николы, - рудник в ту пору с россыпи каменьев давал богато. Старый князь жаловал Евдокию за усердие и красоту и Никола работник был что надо. Доля бабья в тот век была непростая, - всё на ей было: и добудь и приготовь, убери в избе да воды натаскай. А вернётся суженый - ублажь его как жена. Но детей не давал им Бог. Так и жили вдвоём.
Шла как-то утром Дуняша к речке по воду. Утро с морозцем было, ясное. Тропинка меж елей увивалась, вверх ползла. Поскрипывали по свежему снежку Дуняшкины валеночки и на душеньке её ясно было и тепло. Глядь - навстречу ей ребятишки с санками, счастливые, румяные щёчки-яблочки, галдят, как сорочата, о чём-то своём..
Задумалась Дуняша.. Чегой-то Наташке Ольневой дал Бог, а мне вот не даёт. Лоно-то зрелое, просит женского счастья, - выносить первенца. За этими мыслями к речке почти уж подошла Дуняша Солдатова.. Вдруг слышит: вроде поёт кто-то, хорошо поёт, певуче, да не по-русски вроде.. Видит, что у излучины умывается парень незнакомый. Умывается и поёт красиво до жути. Привстала Дуняша за ёлку, смотрит на молодого красавца - не налюбуется, слушает - не наслушается. Вот он умываться окончил, вытерся насухо рушником, надел сперва рубаху белу, да сверху полушубочек с галунами, поднял пояс широкий да подпоясался. Она всё смотрит, глаз не отведёт. Вдруг слышит - ветки вверху захрустели, повалились и выходит на неё из лесу медведь-шатун. Вскрикнула девушка от страха, да что кричать-то, такая встреча обычно для человека скверно заканчивается: либо смерть примешь лютую, либо навсегда увечным останешься
Но невесть как перед Дуняшкой в три прыжка парень с реки оказался, - раз, и собой её, как стеною, начисто от медведя укрыл, ох и ловок! А в каждой руке по револьверту у него. Отпрянул косолапый, заревел, с лапы на лапу переступил, да и ушёл ни с чем обратно в тайгу. Развернулся тут герой к Евдокее, глянул было, но она смутилась, ни слова не сказав, побежала к себе, упала лицом в постель и так лежала долго, слушала сердце. Суждено ли им свидеться? Не устали слушать, орёлики? Нет? Ну… пойдём далее: Покой влюбленному сердцу неведом. Шепотом говорила ангелу перед сном: Ангел Светлый, Сын Небесный, приведи ко мне милого, всё, что хош, бери взамен, а приведи…
Вот они встречаются уже её молитвой, тайком далёко в тайге и сталось полюбить обоим сильно, так, что ни в сказке, как говорят, ни пером… Издалёка ли течёт речка безымянная, изгибается круто бровью цыганской. А вместе с нею и времечко утекает, как бурливая вода. Ай, да Евдокея Солдатова! По делам домашним первая мастерица, за что не возьмётся - всё у ней ладом. Отчего же кружево нашитое на белую наволочку не ложится? Уколола нечаянно умелая швея безымянный палец острой иголкой. Кровь бежит алая, кружева ею перепачкала - не быть добру! А Дуняшка глядит, не моргая, как заколдованная, - ишь, к милому бежит, кровь-то моя.. Теперь всё ему, всё. Вот приходит время мужу её, Николе, с прииска вернуться. Принято у рудничного человека первым делом-то в магазин, гостинецев себе и жене прикупить, а там уж бабы и девки косо смотрят на солдата,  перешёптываются, шила в мешке не утаишь. Кто посмеиваются про себя, а иные сожалеют, - вот, мол, на глазах ещё одна судьбина меняеца… Ай-яй. Почернел лицом солдат Никола от такой вести, побежкою звериной до дому приказчика побёг - изжалобиться, благословиться на месть прелютейшую.
Тем временем пишет Стефан письмо и посылает к Евдокее с учёною горлицей. Прилетела сизая горлица, постучалась к Дуняшке в сенцы, в слуховое окно. Читает-целует красавица слова заветные: у мельницы, мол, встренемся, родная моя, сбежим куда глаза глядят. Умоляет поспешать.
Хозяюшке волнительно, у сердца опустело всё, сделалась ей слабость. Нацелилась было Дуняша кринку со сметаной уставить на полку высокую, впотьмах спотыкнулась. Сметаны пролила и письмецо заветное на дощатый пол обронила. Сметану-то кошка хозяюшкина прибрала, а вот письмо ревнивцу Николе найти суждено, как на грех. Ну дела… И порешил солдат Дуняшу силой стреножить до поры. Схватил её за косу да об полать головою плашмя ударил. Упала Дуняшка на пол бездыханной, не видно - жива ли, мертва. А разбойник, не мешкая, уста ей тряпицей приткнул накрепко, пеньковой верёвкой руки-ноги опутал, в пятый угол в избе запхал. Не бывать сей любви! Обоих на тот свет изведу! Едва стало вечереть, уж ждёт-пождёт цыган возлюбленную у мельницы, а явился к ему Никола-солдат, страшный, злой, что цепной пёс. Стрельнул Никола с руки в цыгана из ружья. Смазал. Цыган из пистолетов ответил - подбил левую ногу солдатову. Перезаряжать не стали - почали на клинках бороться меж собой. Долго боролись, ничья верх не брала. Изловчился обманутый муж в яростном броске и вырвал из цыганова уха серьгу - гордость родовую, бросил в черную речную воду и бровь круту подбил Стефану изрядно. Тут, к несчастью, два старателя с подколзинского рудника на просеке показались, - приказчик уломал их за дюжину  монет помочь цыгана Дуняшиного со свету белого извести. При помощничках ружья и огневого припасу немало. Отступил цыган, поскакал от мельницы по валунам вниз, к большаку. Убивцы втроём вслед ему бегут, силятся Стефана настичь.
Дуняша тем временем извилась, уронила на себя свечу, верёвка на ней гореть стала, да вместе с верёвкой и платье тканное, льняное, горит, а под платьем плоть.
 - Ой, больно, больно мне, спаси-помоги, Господь-Батюшка!.. И надо ж, стерпела, помог Бог видать, заради любови помог. Сбросила путы с себя, тряпицу из уст вынула, да бегом, как была, босая, обгорелая, к мельнице побежала што есть сил…
Стремятся к встрече долгожданной два любящих сердца, да увы им, не навстречу друг дружке. Стефан правей от русла речки забирает, отстреливаясь, мало-помалу к большаку опускается. Дуняша напротив, в горушку к мельнице по тропе бежит, от страху за милого едва жива. Охотники за цыганом нет-нет привстанут на одно колено для выстрела, да всё мимо, ловок и скор молодой цыган.
Оступилась Евдокея во второй раз за день, не держит её земля.. упала без сил, дышит тяжко, сердце вот-вот из юной груди выпрыгнет! Мысль в висках одна стучит: Помочь ему! Помочь!!! Закричала мученица таёжная гортанным криком, а горушки родные разнесли эхо по полянам да ущельям:
 - Стэ-е-е-ф-А-ан!
 - Я зде-есь!
 - Люби-и-мы-ый!
Эхо многократно повторило мольбу за ней, а ветер донёс наконец до её воспалённого слуха хлопок выстрела.. Потом ещё и ещё. Дуняша тяжело поднялась, с трудом сделала два шага и, лишившись сил, упала без чувств.
Гремит стрельба по горным отрогам, нет здешним местам закона!  Приближаются к цыгану упрямые наёмники… Прыгнул Стефан по-заячьи вбок, под утёс, камень заместо себя вниз по тропке бросил для шуму и схоронился в засаду. Слышит - злодеище приблизился, замер, едва дыша, - прислушивается, в каком направлении беглец по склону удалился. Выступил смельчак-цыган из-под утёса, стрельнул в грудь злочинному горе-старателю, прямо в сердце попал. Повалился злодей в чистый снег замертво, залил землю вокруг чёрною кровью своей. Стефан, ликуя победе, по склону побёг с новыми силами.
Вдруг глотнул молодец горького отчаяния во всю душу, - зов любимой передали ему горушки. Остановился воин, развернулся на голос родной - тут и подранену в бедро ему случилось быть. Отстрелился кое-как цыган, не чуя стараха и боли, перетянулся наспех и бросился в гору навстречу Дуняше. Выстрелы далёко разносила тайга, дак возьми пойми, по чью оно душу, по оленью, али по человечью… Слыхали и в таборе пальбу. От резких звуков горлинка забилась в золочёные прутки клети, искровила грудку, по-птичьи зазвала кого-то… Ноэми, младшая сестра Мети, добежала за ним до ручья. Парнишка, начерпав у ямы водицы, задержался: нужно было изладить гарду на клинке, - кожаный шнур истёрся о мозолистую ладонь. Простоволосая Ноэми, испуганная, разордевшаяся от морозного бега, прокричала сквозь слезы, что приключилась беда с горлинкой. Мальчик, забросив резное коромысло у ручья, вернулся в табор. В коврах, под клетью, в кибитке Марко, полно было нежных, иссиня-серых перышек и пуха. Горлинка лежала, трепеща, в лужице крови. Метя опасливо раскрыл дверцу клети. Птичка тотчас крикнула тревожно и вылетела прочь из кибитки. Она уселась тут же в пушистую лапу невысокой пихты и поглядывала на Метю, словно зазывала паренька за собой. Метя вынул из-под ковра отцовское длинностволое ружьё, обнял порывисто сестрицу, через плечо навесил суму с огневым припасом и, не оглядываясь, исчез в таёжном сумраке. Следом за ним упорхнула горлинка
Тропка от поселения до мельницы возвинчивалась крутыми склонами двух сросшихся подошвами гор-сестёр, сплошь покрытых таёжной пихтой да ломким орешником.. Вверх по тропе три поляны, одна за одной.. Летом на нижней из полян жгли Пировы огни, хороводы водили на Купалу, на кулаках в Изок бились. Другая, что повыше, укромная, славна была земляничною россыпью, ну а к верхней ходили за ореховым хворостом и оленный камень на судьбу потрогать. Лишённая сил Дуняша доползла кое-как до земляничной поляны, отсюда цыгана звала-кричала, боялась за его. К этой поляне и вывело преданное сердце Стефана, увидал он, разбежался к любимой, упал на колено, подхватил головушку её прекрасную.. рассыпались кудри русые по плечам Евдокеи, челом как снег бела, платье льняное на ей прогорело, кровью залилось на плечах, на брюхе. Руки от пут перетяжками исполосованы кровавыми, стопы девичьи изячные в кровь рваным льдом на тропе сбиты. Заплакал Стефан горше горького над Дуняшею, прижался сердечко к сердечку, задышал тёпло к ей в надорванный изувером рот..
Тем самым временем змей-Никола из тайги на опушек выползает да с им ещё убивец, приказчиком нанятый.
Оклемалась кое-как Евдокея Максимовна от горячего дыхания, прирозовела, зашептала о чём-то в горячке. Воды ли просила, аль ещё чего, а подложил цыган полушубок под Дуняшу, встал с колен и развернулся было к ручью итить, да с ним и Никола в опушку поднялся, нацелился из ружья в цыгана. Увидала девушка, что быть убитым любимому, горлинкою вспорхнула, от пули Стефана собою укрыла. Выстрелил Никола, возжаждав смерти цыгану, а убил жену. Завыл ревнивец, обезумев, как и зверь не взвоет. Цыган стоит посредь поляны с бездыханной Дуняшкою в руках, ни жив, ни мёртв. А Никола не уймётся - сызнова выцеливает Стефана. Тут из северного опушка сначала дымок показался, потом выстрел грянул раскатисто. Это Метя, как научил его Стефан, вышел к поляне через просеку, вражине лютому с подветру. Выстрелом угодил юный воитель Николе-солдату точно в его медвежий, узкий лоб.
Тем временем совсем стемнело.
Поутру пришли местные люди тела прибрать, глядь, а из-под Евдокеи ночью родник открылся, Дуняшкин ключ, стало быть. Вот такое чудо. Ну, спите теперь, орёлики, завтра с рассветом в дорогу нам. Спите скорее…

Не ходи ты, девка, взамуж нелюбого за, а ты, парень, чужу невесту, дочерь ветрову, в женишки не волоки. В горе великом обоим быть.


Любимой бабушке, Е.М. Лапандиной