Снова про итальянку

Поговорим об одинокой итальянке,
несправедливо обделённой, как и я,
о внеземном больном алмазе без огранки,
о диковатой недолюбленной дочурке бытия,
что дней отравленных белёсые останки
мумифицирует на медном солнцепёке бытия.

          В её глазах не южный жар, а чёрный холод.
          Бежит надежда от неё, как от огня.
          Её манеру видеть выковал промзон туринских молот,
          своей суровой, продублённой дымом истиной маня.

Не существо, а лишь обугленная рана
на теле данности девица та, стара
душой, но вспорота наивностью смертельно-первозданной,
а вместо сердца в ней безмолвствует корявая дыра.
Неумолимо предстаёт той синьорине мир безгранный
как ненасытная, бессветная гудящая дыра.

          Обет особы той – укором молчаливым
          во взгляде жалобном (но искреннем, как нож)
          смущать и ранить соплеменниц разбитных, жизнелюбивых,
          а в каждом атоме змеится ей лишь вычурная ложь.

Бамбина та своё фарфоровое тело
лишь неподкупным вещим шорохам ночным
и хрупкой вечности в объятия несмело
вверяет, чествует издателя своих записок – дым.
По континентам шелудивым загремело
бездумных распрей колесо, и ду;ши впитывает дым,

          а значит, чадо сонных Альп одним лишь порно
          кровавым видит бытие – разгул дерьма.
          За нею ангел смерти следует надёжно и покорно.
          Из беспокойных глаз её струятся в мир весна и тьма.

Зачем Ты липко лжёшь живым, Святая Дева,
суля сосудам жизни вечность и любовь?
Что, если вовсе не святая Ты, а стерва,
и Твой престол на мириадах тёмных зиждется гробов?
Твои подвластные друг другу режут нервы;
нетленный Твой престол покоится на пропасти гробов.

          … О дочь Авзонии, творение родное,
          прости меня, что я тебя найти не смог
          за эти годы, истекавшие в неряху Лету гноем!
          Таков беспомощной истории трухлявый эпилог.