Крыло над бездной

Сумерки над Байкалом сгущались. У старой барки, пришвартованной к гальке Иркутского залива, толпились четверо: Тэмур, Эжена, старейшина клана с бубном через плечо, две молчаливые бурятки в платках и я. Бурятки перешептывались. Старейшина хмурился, перебирая амулеты из оленьих рогов. Тэмур, мой проводник из Улан-Удэ, который вел меня по следам забытых троп, пытался уговорить его, но тот лишь сплюнул в воду и шагнул к барке.
— О чём они? — буркнул я.
Тэмур повернулся, его глаза блеснули в полумраке.
— Ты не поедешь один. Бурятки говорят, ночь на острове — для тех, кто знает пароль духов. Мне велено остаться, стеречь их тайну. А ты... шаман сказал, что зовет именно тебя.
Я рассмеялся.
— Зов? Я здесь за историями, Тэмур, не за призраками. Ты обещал показать пещеры Шаманки, а не тащить в эту лодчонку под звёздами.
Он схватил меня за рукав, пальцы крепкие.
— Остров — это место, где Байкал открывает пасть. Эжена спас мою сестру от лихорадки, что жрала её изнутри. Клиники в Иркутске сдались, но он вышел из транса и сказал: "Вернись с чужаком, что ищет крыло". Ты — тот чужак. Иди, или утро принесёт сожаление.
Бурятки закивали, одна протянула мне сушёный гриб. Я отмахнулся. Барка закачалась, старейшина Эжена взялся за весла, и мы отчалили. Тэмур остался на берегу, силуэт его таял в сумерках.
Скала маячила впереди — чёрный клык в две сотни саженей, увенчанный кустами, где прятались духи. По моим прикидкам, доберёмся за полчаса. Но время на Байкале — обманщик: оно растягивается, как кожа на бубне.
— Зачем я тебе нужен? — спросил я Эжену, когда его весла замерли в ритме. — Ты мог позвать любого из местных. Бурятов, эвенков. Почему чужак?
Он не ответил сразу. Глаза его уставились в воду. Наконец, он ответил:
— В сказаниях эвенков есть Крыло — орёл, парящий над бездной. Он не охотник, не страж. Он видит, где миры сходятся. Ты пришёл издалека, неся следы других ветров. Твои сны — ключ.
Я вспомнил свои ночи в поезде из Москвы: видения орла, перья которого превращались в языки пламени, падающие в озеро.
Барка ткнулась в гальку. Мы вскарабкались по скользким камням, и вот вершина: круг из низких куртин, в центре — выжженный очаг. На ветке сосны болталась высохшая тушка полярной совы. Эжена разложил бубен, грибы, перья. Я сел напротив, чувствуя, как холод ползёт по коже.
Обряд начался без слов. Бубен загудел — низкий гул, словно Байкал запел внутри меня. Эжена жевал гриб, глаза его закатились, тело задергалось. Я ждал зрелища, как турист: транс, бормотание, может, исцеление. Но это было иное.
Ветер усилился, принёс запах дыма. Перед глазами замелькали тени — не галлюцинации, а отрывочные видения. Первая — женщина у истоков Ангары: бурятка Асуйхан, бездетная шаманка, которая усыновила мальчиков-сирот, вырастив их в основателей племён. Она не рожала телом, но её сила текла в жилах кланов — материнская забота без утробы, чистая воля озера. Рядом Хусуйхан, сестра её по бубну, пела над водой, вызывая духов Байкала, чтобы те поведали секреты ветров. Их сила не в детях, а в пустоте чрева — там, где собирается буря.
Образ сломался. Эвенкийская тайга: шаманка-ворон, первая из рода, связанная с тотемами материнских линий — духами-женщинами, которые были хозяйками леса до прихода охотников. Она летала на крыльях совы, черпала силу из Эндекит — шаманской реки-дороги, где души не умирают, а текут вечно. Мужчины взяли бубны, но их камлание — всего лишь подражание шаманкам: они зовут духов, забыв, что те — дочери женщин, чьи тотемы не умирают, а затаиваются в корнях лиственниц.
Глубже — алтайские горы: девушка-шаманка из эпоса, пилигчи, сражающаяся с Эрликом в Нижнем мире, её жезл бьёт по теням, а нагрудник сияет, как женский тотем Ульгеня. Она не королева, не мать — одиночка, чья сила крепнет в бездетности, ибо рождение детей крадёт огонь транса. Её путь — не вверх, к небесам, а вниз, в пещеры Шаманки, где Бурхан прячет женские тайны от лам.
Эжена застонал, тело его изогнулось дугой. Передо мной возникла она — не тень, а плоть: бурятка с лицом Эжены, но глазами Асуйхан. "Ты ищешь крыло, — прошептала она голосом озера. — Но крыло не улетает. Оно падает в бездну, чтобы увидеть дно. Женщины не утратили силу — они её спрятали в нас, в разломе, где мужское ломает себя, чтобы родить заново".
Я потянулся к бубну, пальцы коснулись кожи. Мир треснул. Я падал — не телом, а взглядом. Байкал раскрылся: не вода, а пасть, полная глаз. Там, в глубине, Асуйхан танцевала с эвенкийской вороной, алтайская пилигчи била в дунгур — малый бубен одиночек. Они не правили — текли, как Ангара, рождая кланы из пустоты. Вожди наверху строили юрты, их сила — копья и алтари, но в бездне шаманки шептали: истинная власть в жертве, в отказе от плоти ради духа.
Образы множились. Хакасская сказительница в алыптыг нымах: шаманка Толгай-хама спускается в Нижний мир, её девять бубнов эхом зовут предков, перехитрив злых теней. Бурятские ламы молятся у скалы, но духи смеются — Бурхан, переселившийся из Монголии, хранит женские культы в пещере.
Эжена рухнул, бубен замолк. Я очнулся: звёзды над головой, озеро плещет. Я понял: шаманы отражают. Мужчины держат копья для видимого, шаманки — нити для невидимого, сплетённые в материнских тотемах. Байкал хранит это: озеро-женщина, что поглощает и рождает, сила её вечно возвращается через падение.
— Что видел? — прохрипел Эжена, вытирая пот.
Я не ответил. Мы спустились к барке молча. На берегу Тэмур ждал с бурятками, костёр трещал. Он не спросил. Просто кивнул: "Теперь ты знаешь пароль".
Но утро принесло сомнение. Орёл пролетел над скалой — с крылом, чёрным от ночи. Он нырнул в воду и исчез. Тэмур сказал: "Это Крыло. Оно вернётся, неся их силу".
Я уехал в Иркутск. Каждую ночь Байкал зовёт. Шаманки не ушли; они ждут в глубине, пока мы не нырнём, чтобы сплестись с ними заново.