Беневша 45 глава

        «Сон». Из воспоминаний Шабана

Представьте мальчика лет десяти-одиннадцати. Кто-то скажет:
«Уже почти мужик». Кто-то вспомнит: «А я в его годы и отару
пас, и от волков стадо защищал». И будут правы. Раньше так
и было — сплошь и рядом. Я уж про нынешние времена не
говорю — тут сравнивать нечего. То, что в десять лет делали
тогда, иные в двадцать не умеют, потому что жизнь другая,
«интернетовская». Речь идет о том времени.      
Итак, представьте — хотя это слово тут, может, и не совсем
уместно. Представьте с осторожностью, потому что история
может оказаться опасной для чьих-то нервов. Так что лучше
не принимать ее слишком близко к сердцу.                Представьте мальчика, которого постоянно пугали, гнобили,
не давали поднять голову. Вечерами мать, сидя с ним в
комнате, нарочито рассказывала леденящие душу истории.
Зачем — неизвестно. Но всему есть предел. Ребенок так
изводился, что боялся на улицу выйти с наступлением
темноты.               
И вот однажды вечером в комнату влетает мать, вся
дрожа — вернее, делая вид. Она еле дышала.
— Представляешь, кто за мной гнался! Еле ноги унесла!
— Кто? — удивленно спросил отец.
— Гиена-ведьма, оборотень. Говорят, неделю на могилках
мертвечиной питался, а теперь у наших ворот караулит.
Наверное, падаль надоела. Больше я на улицу выходить
боюсь.               
Другой бы муж свою глупую жену отругал. Но здесь —
полный сговор. И что же он отвечает?
— Ну и не выходи.
И всё? Неужели на этом всё? Настоящий дурдом. Но этот
спектакль был для одного-единственного зрителя.
Для их сына, уже затравленного до предела. Контрольный
выстрел. Домашнее насилие? Думаю, ещё хуже. Я просто
пытаюсь найти причину происходящему, лезу не в своё дело.
Но ничего не нахожу, только голова от напряжения
раскалывается.               
Контрольный выстрел сделан. А что дальше? А если ему
ночью надо по нужде? Страшно представить этот ад. Ладно,
не буду играть на нервах, пойдём дальше.                Взрослые, закончив представление, встали и ушли к себе.
Мальчик остался один. Звали его, кажется, Керам. Почему
«кажется»? Потому что, когда он позже оказался у бабушки
Пери, его переименовали в Шабана, чтобы стереть вместе
с именем все его страхи. Так мы его и будем звать.
Эффект не заставил себя ждать. Шабан уснул. Думал ли он
о чудовище за дверью? А вы как думаете? Конечно. От такого
и взрослый с ума сойти может.                И вот ночью ему снится сон. Лежит он на топчане,
в изголовье — окно. Вдруг в темноте раздаётся
душераздирающий шёпот, и костлявая сияющая рука тянется
к его горлу. Это голодный оборотень пришёл за ним.
От ужаса мальчик закричал так, что, казалось, было слышно
на всей улице. Сердце заколотилось бешено, и с каждым
ударом ему казалось, будто оно раздувается, заполняя
собой всю комнату. Его спасало лишь то, что комната была
не очень большая — сердцу, чтобы не разорваться, было
где уместиться. Он изо всех сил обжимал грудь руками,
но это не помогало. Сердце превращалось в огромный
пульсирующий шар, а затем сжималось обратно, разрывая
грудь изнутри.                В комнату вбежали родители с лампой. Шабан, даже
проснувшись, всё ещё видел в углу чудовище, но свет
лампы развеял морок: не было ни оборотня, ни окна в
том месте. Мальчик громко рыдал. Отец сердито спросил:
— Ты чего орёшь?
— Боюсь гиену… Она съесть меня хочет…
— Ты что, не мужик? Трусливая баба! На кой мне такой
сын? Быстро замолчи и спать. Ещё раз услышу — сам тебя
этой гиене скормлю!
Дав подзатыльник, он ушёл.                Для мальчика это был конец света. Что делать?
Не буду описывать, что он чувствовал — сбережём нервы.
Он попытался снова заснуть. И, кажется, ему это удалось.
Ненадолго. И снова эта рука! Он проснулся в темноте.
Сердце опять начало свою страшную работу, распирая грудь.
Он осторожно, боясь, что его схватят, потрогал стену в
изголовье — окна там не было. Он просидел так час, пока
пульс немного не улёгся. Решил снова заснуть. Только
сомкнул веки — и опять та же картина. Опять это бедное,
непослушное сердце.                Теперь он боялся уже не столько гиены (та была снаружи),
сколько того, что сердце не выдержит и разорвётся от
страха. Не может же оно, такое маленькое, раздуваться
до размеров комнаты! Это немыслимо. Но это было так.
И он изо всех сил обжимал его, тщетно. Тогда он решил
не спать вовсе. Просидел так всю ночь на тапчане.
Это то же, что и сидеть на бомбе: чуть расслабишься —
взрыв. Пожалуй, его сон был страшнее бомбы. Та убивает
разом, а тут пытка повторялась раз за разом, с каждым
ударом сердца казалось — всё, конец. Самое ужасное,
что жаловаться было некому — никакого сочувствия, никакой
помощи, лишь унижение, которое хуже смерти.
Днём, слава богу, гиена уходила — вернее, исчезала с
рассветом. Она хозяйничала только в темноте. Днём он
мог относительно свободно выходить на улицу. Бедный
мальчик и не подозревал, что таких животных в природе
не существует. Откуда ему было знать, что это — плод
больной фантазии его матери? Он не спрашивал ни у кого,
боясь, что его снова назовут трусом. Так и терпел. Днём
он буквально падал с ног от усталости. Соседи спрашивали
мать: «Что с парнем? Не заболел?»
А она, брезгливо морщась, отвечала:
— Да нет, он просто тюфяк, рохля.               
Прошло больше двадцати дней. Шабану это всё осточертело.
Он понимал, что гиена сквозь стену не пройдёт. Но понимал
и другое: помощи ждать неоткуда. Надеяться можно только
на себя. И он начал думать. Целыми днями он твердил про
себя, как молитву:
«Нет никакой гиены. Это сон. Я вижу сон. Я не должен
бояться. Аллах, помоги мне! Я же тоже твой раб! Смилуйся
над своим рабом! Только на Тебя моя надежда!»                Неделю напролёт, днём и ночью, он повторял эти слова.
Ложась в постель, он умолял Всевышнего о помощи, говорил,
что ему больше не к кому обратиться. Умолял Его, плакал
про себя. Он каждый вечер выдумывал новые молитвы, чтобы
разжалобить Аллаха. Он так чувственно повторял этот зикр:
«Аллах!», «Аллах!», «Аллах!», что через неделю тело само
начало повторять его. Он достиг того, чего хотел.
Если внутри звучит имя Аллаха, значит он под Его защитой.                И вот, в одну прекрасную ночь, он уснул и увидел другой сон.
Ему приснился Чудовище-Палач огромного роста. В его руках
был исполинский топор, а посреди комнаты стоял огромный
пенёк для отрубания головы. Комната была странной,
двухъярусной: второй этаж представлял собой лишь узкий
балкон по периметру. Шабан оказался наверху. Палач ходил
внизу и, протягивая свою длинную руку, пытался поймать
его с балкона, чтобы отрубить голову. Шабан в ужасе бегал
по кругу. Так длилось целую вечность. И вдруг он вспомнил,
как однажды на него покатилась арба; он забился в угол,
и арба, упёршись в стены, не достала до него. Шабан забился
в угол балкона — и рука чудовища действительно не могла
до него дотянуться.               
И тут, стоя в безопасном углу, он поймал новую мысль:
«А что, если это сон? Что если всё это — ненастоящее?»
Мысль крепла с каждой секундой. Убедившись окончательно,
он крикнул в лицо чудовищу:
— Да это же сон! — и спрыгнул с балкона прямо на него.
— На, лови меня!
Палач поймал его, положил голову на плаху и занес топор.
В тот миг, когда лезвие уже коснулось его шеи, в нём
дрогнула уверенность: «А вдруг это не сон?» Но было поздно.
Топор коснулся кожи — и Шабан проснулся.               
Это было чудо. Он будто оказался в другом мире.
Он не просто открывает глаза. Он возрождается.
Лунный свет в окне кажется ему божественным, райским
сиянием. Тишина — музыкой. Он сдерживает крик торжества,
чтобы не разбудить тюремщиков. Его переполняет не
радость, а ледяная, ясная ярость от осознания:
целый месяц его жизни украден, отравлен.                Ему стало одновременно и стыдно за тот месяц мучений,
и обидно. Он решил отомстить. Вышел во двор и стал
искать гиену — никого. Он даже дошёл до кладбища —
движимый злостью, иначе никогда бы не смог, — чтобы
найти и поквитаться с тем, кто его так мучил.
Но её не было. Она исчезла.                И тогда, стоя в ночной тишине, под холодными звёздами,
к нему пришло прозрение — тихое и абсолютное.
Оно могло прийти от усталости, от отчаяния, а может,
и вправду был ему знак свыше. Он понял: чудовище было
не за воротами. Чудовище сидело дома, возле него, и
шептало ему на ночь страшные сказки.               
Миф растаял. И на его месте остался мальчик по
имени Шабан. С треснувшей, но уже затягивающейся
душой. И с первым, страшным знанием: иногда самые
ужасные монстры носят человеческие лица и говорят
голосами самых близких. И это знание было горше,
но и сильнее любого страха перед темнотой.                И с этого мига он начал учиться отличать одно от другого.