Своя песня

Теодор услышал её в первый раз.
Это случилось в конце октября, когда Прага уже успела надеть свой предзимний наряд — сырой, пахнущий опавшими листьями. Он возвращался с репетиции через Малу Страну, держа под мышкой футляр со скрипкой и проклиная всех на свете: дирижёра, который не слышал разницы между andante и adagio, первую скрипку, которая фальшивила на верхних нотах, самого себя — за то, что согласился играть в этом третьесортном оркестре вместо того, чтобы уехать в Вену, когда была возможность.
Голос возник ниоткуда.
Сначала одна нота — длинная, вибрирующая, словно натянутая струна между небом и брусчаткой. Потом вторая, вплетающаяся в первую так естественно, будто они всегда существовали вместе, только он, Теодор, был слишком глуп, чтобы расслышать. Потом — целая фраза, без слов, чистый звук, который обволакивал его, проникал под кожу, заставлял остановиться посреди пустой улицы и стоять, не дыша, не двигаясь, превратившись в слух.
Пела женщина.
Он не понимал, где она — голос, казалось, шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Теодор медленно повернулся на месте, пытаясь определить источник. Вокруг — только старые дома с закрытыми ставнями, мокрые фонари, кот, перебегающий дорогу.
Голос продолжал литься.
Это была не ария — слишком свободно, слишком странно. Не народная песня — слишком сложно, слишком изысканно. Мелодия вилась, как дым, как вода, как нечто живое и непредсказуемое. Теодор, игравший за свою жизнь сотни партитур, не мог опознать ни одного знакомого мотива. И всё же ему казалось, что он знает эту музыку. Знает её откуда-то из глубины, из того места, где хранятся воспоминания, которых не было.
Он пошёл на звук.
Голос вёл его переулками, которых он не замечал раньше, хотя жил в этом районе три года. Теодор шёл, не думая о направлении, доверяясь только слуху. Футляр со скрипкой бился о бедро. Дождь начал накрапывать — мелкий, назойливый, но он не замечал его.
Наконец голос привёл его к дому.
Обычный дом — четыре этажа, облупившаяся штукатурка, тёмные окна. Только одно окно на третьем этаже светилось. Голос лился оттуда.
Теодор остановился под окном, задрав голову. Дождь капал на лицо, но он не моргал. Пение обволакивало его, и он чувствовал, как что-то внутри него — что-то, о существовании чего он не подозревал, — начинает откликаться, резонировать с этим звуком.
Потом голос оборвался.
Не закончился — именно оборвался, на полуслове, на полувздохе, так внезапно, что Теодор качнулся, словно кто-то выдернул из-под него опору. Он стоял под дождём, глядя на освещённое окно, и не мог пошевелиться.
В окне появилась тень.
Женская фигура — силуэт, больше ничего. Она стояла неподвижно, глядя вниз, прямо на него. Теодор знал, что она его видит. Он поднял руку — не для приветствия, просто поднял, сам не понимая зачем.
Фигура отступила от окна. Свет погас.
Теодор остался стоять в темноте, под дождём, и только теперь понял, что дрожит. Не от холода.
Он пришёл домой за полночь, промокший насквозь. Скрипку бросил в угол, даже не вытерев. Сел у окна, не зажигая свечи, и сидел до рассвета, вслушиваясь в тишину.

На следующий день он вернулся на то же место.
Шёл осознанно, запоминая путь. Переулок назывался Злата улочка — он увидел табличку, которую вчера не заметил. Дом оказался ещё более обшарпанным, чем показалось ночью. На первом этаже — лавка старьёвщика, закрытая. На втором — какая-то контора. Третий и четвёртый этажи выглядели жилыми, но окна были закрыты.
Теодор прошёлся взад-вперёд по улице, чувствуя себя идиотом. Что он собирается делать? Постучать в дверь? Спросить: "Простите, не вы ли пели вчера вечером?"
Он простоял час. Никто не появился.
Вечером вернулся снова. На этот раз взял скрипку. Встал под тем же окном, достал инструмент и начал играть.
Не думал, что именно играть — просто позволил пальцам двигаться. Мелодия, которая вышла, была странной, извилистой, похожей на ту, что он слышал накануне, но не той же самой. Он пытался воспроизвести её по памяти, но звук скрипки был слишком резким, слишком материальным. То, что пела женщина, невозможно было сыграть на инструменте. Это можно было только пропеть.
Он играл, и дождь снова начал накрапывать, и пальцы коченели на грифе, но он не останавливался.
Окно распахнулось.
Теодор замер, не отрывая смычка от струны. Последняя нота повисла в воздухе, дрожа.
В окне стояла она.
Молодая — лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, собранные небрежно. Лицо бледное, с резкими чертами — не красивое в общепринятом смысле, но такое, от которого невозможно отвести глаз. Но главное — глаза. Огромные, почти чёрные, смотрели на него с такой пронзительностью, словно она видела не его лицо, а что-то внутри, что-то, что он сам в себе не видел.
— Зачем? — спросила она. Голос был низким, с хрипотцой.
Теодор опустил скрипку.
— Я хотел... — он осёкся. Что он хотел? Сам не знал.
— Хотел что? — она наклонилась, опираясь локтями о подоконник. — Найти меня? Поговорить со мной? Узнать, как я пою?
— Да, — выдохнул он. — Всё это. Или ничего из этого. Я не знаю.
Она смотрела на него долго, изучающе. Потом улыбнулась — грустная улыбка.
— Поднимайся, — сказала она. — Третий этаж, дверь справа. Только не жди, что я тебе что-то объясню.
Окно захлопнулось.

Лестница была узкой, скрипучей, пахла плесенью и кошками. Теодор поднимался медленно, сжимая футляр. Сердце колотилось так, будто он поднимался не на третий этаж старого дома, а на эшафот.
Дверь справа была приоткрыта.
Он толкнул её и вошёл.
Комната оказалась крошечной — едва ли десять шагов в длину. Кровать, стол, два стула, печка в углу. На стенах — ничего, ни картин, ни украшений. Только у окна стоял странный предмет — нечто среднее между музыкальным инструментом и куском мебели. Деревянный ящик с натянутыми струнами, который Теодор не мог опознать.
Женщина сидела на кровати, поджав ноги.
— Меня зовут Марта, — сказала она. — Садись. Только не на стул — он сломан. На пол.
Теодор опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Положил скрипку рядом.
— Теодор, — представился он.
— Знаю, — она кивнула. — Ты играешь в оркестре Святого Николая. Вторая скрипка. Неплохо играешь, но мог бы лучше, если бы не боялся.
Он моргнул.
— Откуда ты...
— Я тебя слышала, — она перебила. — Несколько раз. Ты проходишь мимо по вторникам и четвергам, после репетиций. Всегда играешь про себя — не вслух, но я слышу. Ты напеваешь мелодии, которые не доиграл. Ты споришь сам с собой, как надо было сыграть тот или иной пассаж.
Теодор почувствовал, как краска заливает лицо.
— Это невозможно. Я не пою вслух. Я даже не насвистываю.
— Ты не насвистываешь звуком, — Марта встала, подошла к странному инструменту. — Но ты насвистываешь здесь. — Она приложила ладонь к груди. — А я слышу то, что звучит здесь. Не ушами. По-другому.
Она провела пальцами по струнам. Звук, который возник, был необычным.
— Что это? — спросил Теодор.
— Монохорд, — ответила Марта. — Древний инструмент. Пифагор изучал на нём гармонию сфер. Говорят, что с его помощью можно услышать музыку, которая лежит в основе всего — в основе мира, в основе человеческой души.
Она снова провела по струнам, и на этот раз звук был другим — более глубоким, вибрирующим.
— Вчера я пела, — продолжила она, не глядя на него. — И ты услышал. Но я пела не для тебя. Я пела для себя. Вернее, даже не для себя. Я пела, потому что не могла не петь.
— Что ты пела? — голос Теодора охрип. — Я не узнал мелодию.
— Потому что её не существует, — Марта обернулась. — То, что я пою, возникает в момент пения. И исчезает в момент, когда я замолкаю. Это нельзя записать. Нельзя повторить. Можно только... — она запнулась, подбирая слово. — Можно только войти в это. Как входят в реку. Но река каждый раз разная.
Теодор молчал. Он не понимал, о чём она говорит.
— Почему ты меня впустила? — спросил он наконец.
Марта вернулась на кровать, снова поджала ноги.
— Потому что ты единственный, кто услышал, — сказала она просто. — За все эти годы. Другие проходят мимо, и для них мой голос — просто обыкновенный женский голос. Но ты услышал. А значит, в тебе есть то же самое, что и во мне.
— Что именно? — Теодор подался вперёд.
Она посмотрела на него своими огромными чёрными глазами.
— То место, откуда внутрь просачивается то, что не должно просачиваться. Где ты слышишь то, чего не должен слышать.
Он хотел спросить, что она имеет в виду, но в этот момент она запела.
Голос обрушился на Теодора, как волна. Он зажмурился, но это не помогло. Мелодия была такой сложной, такой многослойной, что невозможно было следить за ней — она распадалась на десятки голосов, которые переплетались, расходились, снова сходились.
И в этой музыке было что-то страшное.
Что-то, что заставляло его сжаться, отстраниться, захотеть убежать. Потому что в ней был не только свет, не только красота — в ней была боль. Огромная, древняя боль, которая не помещалась ни в одно человеческое сердце.
Марта пела, и Теодор видел.
Видел не глазами — видел как-то иначе. Видел себя, свою жизнь. Свою судьбу.
Марта замолчала.
Теодор открыл глаза. Лицо было мокрым — он плакал.
— Что это было? — прошептал он.
— Твоя песня, — ответила Марта. — Та, которую ты никогда не споёшь. Потому что ты боишься.
Он смотрел на неё, не веря.
— Но я не...
— Не пытайся объяснить, — она перебила. — Я знаю. Знаю, потому что сама такая. У каждого человека есть его песня. Но большинство людей даже не слышат её. А те, кто слышит, боятся её петь. Потому что чтобы спеть свою песню, нужно отдать себя целиком. Нужно сгореть.