Литературный кружок имени похмелья

Лимонов в углу — как граната без чеки,
плюёт на приличия, целится в веки,
пишет, как бьёт — по рёбрам, по власти,
любит сильней, чем умеет быть счастлив.
Он весь из «я», из боли и позы,
революция в джинсах, литература — с занозой,
ему бы трон, баррикаду и плойку,
и чтоб мир не враг, а с негром — койка.

хахахах

Пелевин сидит — не сидит, а мерцает,
он здесь и не здесь, он тебя не читает,
улыбка Будды, аватар в кроссовках,
вместо героев — реклама и ловкость.
Он скажет: «Всё — иллюзия, брат»,
и ты согласен, и рад, и не рад,
пока мир распадается на мемы и теги,
он уже вышел из Матрицы, с чеком и йогой.

Достоевский бы нервно курил в коридоре,
орал бы про Бога, про кровь и про горе,
ему бы сейчас — подкаст и канал,
он бы всех отменил и себя бы сломал.
А Толстой бы ушёл — как обычно, босой,
от интернета, от нас, от лайков долой,
писал бы в тетрадь про любовь и про труд,
пока его цитаты в сторисе ждут.

Бродский бы фыркнул: «Да что за эпоха?»
и рифмой бы дал — типа жесть и тесть,
ахахах
сказал бы, что время — плохой собеседник,
и уехал бы внутрь языка,
но не между негром и Эдей посредник.

А мы — между ними, с айфоном и страхом,
листаем их строчки, как ленту с размахом,
один — про кровь, другой — про пустоты,
третий — про смысл, которого нету.

Литература — не храм и не драка,
это просто писатели, курящие в мраке,
кто-то — с бомбой, кто-то — с улыбкой пустой,
но все они — способ сдохнуть, душой чужой.

И если уж честно, без пыли и поз…
а я не знаю, что сказать — не воспринимайте это всерьёз.