Анлрей Николев. Андрей Егунов. Стихи

Его роман   «По ту сторону Тулы» (1931) — одно из самых необычных произведений русской прозы XX века. Уже сама структура книги — «пропущенные» главы, главы, начинающиеся с середины фразы, одноименные герои, в которых  легко «запутаться», наконец, вторжение в ткань реалистического повествования мифологического измерения. Что интересно так это ещё и то, что роман был напечатан тогда в СССР.

  Был он известен  и как отличный переводчик античных авторов, особенно Платона, которого он переводил всю жизнь.

  А вот стихи его в СССР опубликованы при жизни не были, однако на Западе были напечатаны и получили очень хорошую оценку.

  Поэта как Поэта читатели вряд ли знают его, хотя в 90 и нулевые выходили его книги стихов.

  АНЛРЕЙ НИКОЛЕВ (АНДРЕЙ ЕГУНОВ).

  Родился в 1895 году, в Санкт Петербурге,  в дворянской семье, отец был полковником – интендантом, мать – с немецкими корнями.
  Получил прекрасное образование – сначала Тенишевское училище, потом классическое отделение историко-филологического факультета Университета.
  Входил в переводческий кружок филологов-классиков АБДЕМ (А. В. Болдырев, А. И. Доватур, А. М. Миханков и Э. Э. Визель), издал перевод «Законов» Платона (1923)[3], участвовал в коллективных переводах античных романов — «Эфиопики» Гелиодора и «Левкиппы и Клитофонта» Ахилла Татия.
  С  конца 20-х годов Егунов  попадает в достаточно ближний круг Михаила Кузмина. Стихи Андрей Николаевич писал смолоду (сохранилось письмо Блоку, сопровождавшее рукопись), но завоевал признание Кузмина и других своей прозой – "Милетскими новеллами", "Василием Островым" (все это кануло, вместе с несколькими поэмами, после обыска и ареста). Еще одним близким и важным литературным и просто другом Егунова был К. Вагинов.
  В 1931 вышел его роман «По ту сторону Тулы» (в 1960-е Егунов дал ему подзаголовок «советская пастораль»).
   В январе 1933 года Егунов был арестован по делу Р. В. Иванова-Разумника и выслан из Ленинграда в деревню Подгорное Томской области.
  В 1938, после ссылки, лишенный ленинградской прописки, он поселился в Новгороде; в 1940 начал вести латынь и греческий в университете, приезжая в Ленинград на несколько часов.
   В августе Новгород  заняли немцы, в 1942 году Егуновых вывезли в Германию (материнские корни!). Андрей Егунов работал техником на заводе по производству консервированного молока под Гамбургом.
   В 1945–1946 гг. семья жила в Берлине и он ухитрялся давать уроки немецкого языка и советским, и английским офицерам. В 1946 году он пытался убежать в американскую оккупационную зону, но был оттуда выдворен  и получил срок -10 лет, который отбывал в Сибири.
  После окончания срока смог прописаться в Ленинграде.
  Служил он в Пушкинском Доме ., потом вышел на пенсию.
   Повезло- уцелел.
   “Егунов ходил, вжав голову в плечи, совсем не аристократически. Это был род бега, ходил поспешно – так наверное ходил под конвоем, боясь, что его могут ударить по голове. На лице видны были следы страданий. Он казался внутренне озабоченным, все время испытывающим горечь. Он отличался юмором, порою небезобидным". Такой портрет русского интеллигента – ученого и литератора, уцелевшего в годы советского террора, мировой войны, оккупаций, по памяти набросал его коллега по работе в Пушкинском Доме.
   При этом он переводчик Платона ("Законы", "Государство", "Федр"), научный сотрудник ГАИМК, ЛГУ и Пушкинского Дома, преподаватель рабфаков, училищ и вечерних школ, автор глубокой монографии о влиянии Гомера (а шире – античной литературы) на русскую литературу XVIII–XIX в.
  Первые публикации стихов Егунова состоялись на Западе — в сборнике «Советская потаённая муза» 1961,  и в альманахе «Часть речи» (Нью-Йорк, 1980, подготовил Г. Г. Шмаков).
  Умер в 1968 г.
  И кроме блестящих, как пишут литераторы, переводов, остались и очень и очень интересные на мой вкус, стихи.
* * *
Невнятное находит колыханье.
Синеть, сквозить - ни радость, ни страданье.
Когда волнистая меня скрывает мгла,
струясь, мое двоится очертанье.
События, и планы, и дела -
простая тень, которая легла,
вся синяя, на бережку пригожем.
Но сами облака - событие. Приник
прозрачной влажностию этот миг
и отступает, мной отягощенный,
моими душами и запахами кожи,
чтобы дальше течь, сникать, не мочь, не сметь,
и на песочке теплом - замереть.
1933
* * *
Как много в мире есть простого
обычным утром в пол-шестого!
Бог, этот страшный Бог ночной,
стал как голубь, совсем ручной:
принимает пищу из нашей руки,
будто бывать не бывало былой тоски.
Тикают ходики так умильно,
кушая завтрак свой простой, но обильный.
Для еды, правда, еще рановато -
не везде убрала;сь туманная вата,
и трава вся в слезах (твои ли ноги
шли вчера по ней без меня, без дороги?),
и восходит всюду, справа и слева,
то, что всходить должно: солнце и посевы -
и такая свежесть, и так все просто,
будто мы считать умеем всего лишь до; ста.
1947-1955
* * *
"О, ангел милый, дорогой,
ты страшных песен сих не пой
и темнотой меня не мучь,
мне этот вечер так тягуч,
и да, и нет - один ответ,
и да, и нет - один конец:
оледенелое окно -
общедоступный леденец.
А был когда-то ранний час,
и были ласковы сугробы,
я шел на рынок, чтоб достать
на три рубля конфеток пять,
о тайнах вечности и гроба
тогда мы рассуждали оба,
мы их изведали в постели
не как-нибудь, а в самом деле,
нет, нет, о, милый, дорогой,
не пой, не пой, не пой, не пой!"
Но ангел вьется, ангел вьется,
под потолком крылами бьется,
и с поколебленной им люстры
срывается граненый сгусток,
с прозрачным звоном упадает,
лежит в тарелке и не тает,
семью цветами отливает.
Как это просто, о-ля-ля,
да будет пухом мне земля,
приятен суп из хрусталя.
* * *
Нанюхался я роз российских,
и запахов иных не различаю
и не хочу ни кофею, ни чаю.
Всегдашний сабель блеск и варварство папах,
хоронят ли иль Бога величают
иль в морду мне дают, остервенясь -
скучаю меж соотечественников немусикийских,
но миром тем же мазан и пропах -
кто долго жил среди плакучих роз,
тому весь мир ответ, а не вопрос.
1935
* * *
Ты приоткрыл свои уста,
в них оказалась пустота.
Как окаемка золота;
небес! Поспешности фигур.
А между тем уста жуют
былой и небылой уют.
Везде сплошная колыбель,
отсутствие совсем могил.
О милый месяц, неужель,
о неужель ты снова мил!
Плывет святая простота
через места, через уста,
и ряд фигур, тобой волнуем,
рот зажимает поцелуем.
* * *
Шорохи в ветвях древесных,
их значенье неизвестно -
мы не верим в бестелесных,
все не может быть иначе.
Набегают, набегают
в зеленеющем движеньи
холодеющие звуки.
Сунул я в карманы руки -
полное пренебреженье
к шорохам, деревьям, значит?
К этой тайне горько-сладкой?
Я не знаю, кто здесь гадкий,
я иль мир, или мы оба -
все не может быть иначе...
Неужели так до гроба
одиноких дум круженье,
свод небес почти постылый,
если ж Бог, то только с тыла?

1947-1955
* * *