Разговор старостихи с Шармантским о любви

Юлиан Урсын Немцевич
Разговор старостихи с Шармантским о любви
(поэтический перевод и сценическая адаптация)
Автор поэтического перевода с польского Даниил Лазько

Аннотация:
Поэтический перевод сцены из политической комедии Юлиана Урсына Немцевича "Powrot posla" ("Возвращение посла", 1790). Сценическая стихотворная реконструкция в духе русской комедии конца XVIII века: александрийский стих, высокий штиль, макаронизмы как социальная сатира, пародийная элегия.

Ремарка переводчика:
Настоящий текст представляет собой поэтическую сценическую адаптацию, а не буквальный филологический перевод. Задача состояла не в дословном воспроизведении польского оригинала, а в реконструкции его художественного и комедийного эффекта в традициях русской драматургии конца XVIII века (александрийский стих, высокий штиль, макаронизмы, пародийная элегия).
Возможные расхождения с польским текстом являются осознанными решениями, обусловленными требованиями русского стихотворного размера, сценической играбельностью и необходимостью передать сатирический эффект средствами русского языка.
Французские вставки сохранены намеренно: в оригинале они служат средством социальной сатиры, высмеивая галломанию шляхты конца XVIII века.

Перевод ориентирован на поэтическую и сценическую норму русской комедии XVIII века, где допускаются вариативность александрийского стиха, рифмы по гласному ядру и эмоциональные отклонения от строгой метрической симметрии.

Справка:
Насколько позволяют судить доступные источники, широко изданного полного русского перевода комедии "Powrot posla" нет; настоящая публикация представляет перевод и сценическую адаптацию отдельного фрагмента.


ШАРМАНТСКИЙ
Оставьте, я молю, сей слез поток обильный,
Иль сам я зарыдаю — столь припадок сильный!

СТАРОСТИХА
Comme vous etes bon, honnete! — вы нежны, так милы!
Лишь вы унять способны мой стон: у вас есть силы.

ШАРМАНТСКИЙ
Мне можно все открыть; я вижу: день за днем
Вам жизнь отравлена таинственным огнем;
Давно заметил я: печаль вас обступила,
И тень каких-то дум вас вечно омрачила.

СТАРОСТИХА
Ваш вид открытый, — dyskrecja, — прямота лица
Внушают мне доверие; скажу вам до конца,
В каких soupirs живу, в какой ношуся муке.
Une perte cruelle! — ах! Боже, эти звуки!..
В цветущей юности я чтила Камергера:
Он был само совершенство — стать его, манера!
Quelle figure et quels talents! — как чудно он плясал!
А фраки! Галстуки! — как гордо завит вал!

Я, что всегда любви даю приоритет,
Вопреки всей родне, презрев родной запрет,
Бежать с ним от madame решилась — к алтарю,
К кумиру моему… но (я о том горю!)
Вдруг Парки ножницы безжалостно сомкнули —
И дни его, увы, навеки утонули! (плачет)

ШАРМАНТСКИЙ
О жалость! О печаль! О день, скорбей венец!

СТАРОСТИХА
Не знаете еще, какой там был конец!
(вынимает из кармана атласный кошелек и бумагу)
Один пиит, известный нежностью своей,
Вознес его стихом в бессмертье громче фей.
Мне сил не станет самой вымолвить о горе…

ШАРМАНТСКИЙ
Прочту: я, признаюсь, люблю печаль в уборе. (читает)

Элегия на смерть камергера

Рыдайте, малые Амуры! — и вы, Алкионы!
Камергер пал: умолкли страсти, песни, стоны;

С ним скрылись прелесть дней, веселость и услады;
Смолкните, ветры-зефиры: я возвещаю утраты.

Феб, омрачив лицо, — светильник мира вечный,
Сквозь мглу взирал и плакал, свидетель беспристрастный;

О день! о час! когда судьба, не зная меры,
Крушит одним ударом и лавры, и химеры!

Едва Камергер к ботам серебряны припял шпоры,
Велел подать к крыльцу коляску — блеск и взоры,

Вскочил в ее чертог — и, будто между делом,
Схватил резные вожжи, блестящие металлом;

И хлыст английский взял, упругий, длинный, звонкий,
И стал в повозке — как кумир, как Аполлон высокий.

Летел он мимо палат, мимо колонн и сводов,
Касаясь чуть не лбом фонарных верхов;

Ось быстрых бегунов — не уловить и взглядом —
Вздымала пыль столбом и ослепляла прахом.

К окнам сбегались девы, и жены, и вдовицы,
Увидеть чудо моды, увидеть царя лица;

Счастлива та, кому — хотя бы на миг единый —
Он наклонил главу и бросил взор невинный!

Уж половину пути он славно одолевал —
Как вдруг… о рок! — в колесо камень острый впал:

Удар! — и треск оси; коляска, накреняясь,
Метнула Камергера — и вмиг померкла страсть.

Он пал… и умер. Ах! — напрасно грум ретивый
Стирал с лица его багряный ток кровавый:

Уж не жил он: так боги решили в вышине,
И воля их тверда, как медь на древнем щите.

Амуры душу взяв — не в ад и не в могилу —
Несут ее в Елизий, в блаженную долину.

Там, меж теней любезных, средь миртов и прохлады,
Его поставили они в круге услады:

Меж Адонисом младым, меж Дидоной печальной,
Меж Эвридикой нежной, меж Парисом прекрасным.

О, как он свеж был, как весенний цвет садовый!
И век его прошел — как цвет: едва готовый.

О утрата тяжкая! о жребий без награды!
Не будет уж другого — такой красы отрады.

Никто не восстанет впредь на свете, уверяю,
Чтоб равный был тебе, Камергер, — не знаю!

Во что теперь пойдут пряжки твои златые,
Кони, фраки, цепи и часы дорогие?

Во что пойдет твоя нежнейшая любовница?
Ей скорбь иссушит жизнь — и станет горькой долей.

О кариоль роковой! — я прокляну стократно
Тот день несчастный, день ужасный и превратный,

Когда Дангель резцом, трудясь для пышной моды,
Тебя родил на свет — на гибель милой годы!

Рыдайте, малые Амуры! — и вы, Алкионы!
Камергер пал: умолкли страсти, песни, стоны!

СТАРОСТИХА
Как нежно писано! — о память, жгучий яд!

ШАРМАНТСКИЙ (с умилением)
Ах, что за нежный слог! — мне сердце так теснит…
И хоть сей случай мне, признаться, не сроднит,
Я буду целу неделю печален, без обмана.

СТАРОСТИХА
А я — на целый век! — в тоске моей, в изъяне,
В сетях обид и слез, в безгласных тех мольбах…
O vous ombre cherie! — о тень моя родная! (плачет)

ШАРМАНТСКИЙ
Зачем же небо так, в суровой перемене,
Не дало двум сердцам сойтись в одной арене?

СТАРОСТИХА
Сей смертью поражен мой выбор самый нежный;
Le reste de mes jours — я в келье, в тьме безбрежной
Хотела схоронить… и стать меж стен монахиней.
Но воля родичей — как нож по мягкой глине:
Меня, malgre moi, связали под венец
С чудаком: ни в нем вкус, ни лет ему конец;
Он слов моих не внемлет, — глух, как пень дубовый,
Ни attandryssowac не умеет, ни вздох новый;
И лишь я в чувстве вся, в слезах, в изнеможенье —
Он мне про хлеб, про ячмень, про торг, про разоренье,
Про fryjor(1) в Гданьск твердит! — помилуйте, стыдно!

ШАРМАНТСКИЙ
О, это нестерпимо! — и сердцу истинно
Такой удел претит… Вы — образец чувств тонких.
Ах, отчего ж ваш дом не держится сих склонных
Законов нежности? — и дочь не такова?

СТАРОСТИХА
Скажи: панна Тереза — как судит о тебе?
Находит ли «шарманом»? Что слышно при дворе?

ШАРМАНТСКИЙ
Она меня любит… да мало то являет;
А Подкоморжич, слышу, ей голову смущает.

СТАРОСТИХА
Поверь, сударь, ему недолго ей кружить;
En vain — напрасно — мать ее хлопочет и сватает:
За этого «сенсата» мы дочь не отдадим, —
Пускай себе толкует; не нашим он сродним!

ШАРМАНТСКИЙ
Он вместо нежных книг, где чувство и игра,
Ей volumina prawa велел бы со двора.

СТАРОСТИХА
Он заморит ее! — мы этого не стерпим;
И я, и муж мой, право, вас желаем в доме,
И в вас надежду видим.

ШАРМАНТСКИЙ
(становится на колени; жар — нарочно выучен)
О небо! ты мне дало одну живую душу,
Чтоб муки нежности носил я, как обузу;
Дай мне другую — чтоб вынес я блаженство!

СТАРОСТИХА
Ах! это ж из Руссо! — из «Новой Элоизы» — совершенство!
Как кстати ты изрек! какой счастливый дар!
Такого бы любовника… en verite — ни встарь
Не стоит холодна Тереза, право слово.
Mais bientot — муж идет, зануда вековой! — сурово
Мне надо с ним сказать. Ты будь уже уверен:
Мы положим конец его страданьям мерным,
Тереза будет — твой.

ШАРМАНТСКИЙ
В вас, сударыня, — мой рок,
Мой жар, мои мечты и тайный огнь глубок.
(уходит)

СТАРОСТИХА (одна)
O ciel! — о небеса! — какой супруг прекрасный!
Je suis fiere de mon choix — мой выбор столь прекрасный.

Старостянка тотчас же должна ему отдать
Свои девичьи волосы — и женкою предстать:
В сих нежных tendresses — в сих сладких умиленьях —
Дары сердечные ценней, чем в сватовствах и клятвах,
Чем глупые помолвки, чем шумный их обряд!

(после паузы)
Ils sont passes pour moi — прошли… и нет отрад:
Остались кипарисы да терн в немой тревоге;
Дни полны траура… и слез на каждой строке.

С тобой, о Юнг, отныне жить мне меж гробов —
Средь камня, тьмы, теней и похоронных снов.

(достает «Ночи» Юнга, читает; вдруг прерывает)
О Юнг! твоя дочь — хоть нежно ты ее оплакал —
Не стоит Камергера! Ах, мир мой весь увял!


Примечание:
(1) Fryjor — весенний сплав/провоз хлеба и товаров по реке в Гданьск; прозаическая «хозяйственная» тема, контрастная салонной «чувствительности» Старостихи.

Источники (польский оригинал):
Julian Ursyn Niemcewicz, "Starosciny z Szarmantckim rozmowa o milosci", в издании: "Klejnoty poezji staropolskiej. Nowa antologja", ред. Gustaw Boleslaw Baumfeld, Towarzystwo Wydawnicze w Warszawie, Warszawa 1919.
Текст на Wikisource:
https://pl.wikisource.org/wiki/Staro


Справка об издании:
Редактор антологии Gustaw Boleslaw Baumfeld (1879, Przemysl — kwiecien/maj 1940, Katyn) — польский литератор, публицист и переводчик; погиб в Катыни.

Источники (польский оригинал): 
Julian Ursyn Niemcewicz, Powrot posla, komedia w 3 aktach.
Tekst dostepny w bibliotece Wolne Lektury:
https://wolnelektury.pl/katalog/lektura/powrot-posla.html

Tekst dostepny rowniez w bibliotece Uniwersytetu Gdanskiego:
https://literat.ug.edu.pl/posel/index.htm

Материал о параллелях Немцевич — Грибоедов (обзор исследовательской дискуссии):
https://dolonyko.livejournal.com/1121052.html


Оригинал (bez diakrytyki; po Wikisource)

(польский текст приведён в упрощённой записи без диакритических знаков для удобства веб-отображения)

JULJAN URSYN NIEMCEWICZ.
STAROSCINY Z SZARMANTCKIM
ROZMOWA O MILOSCI.
(Z "POWROTU POSLA".)

SZARMANTCKI.
Te lzy, te rozpacze
Porzuc, prosze, bo ja sie prawdziwie rozplacze!

STAROSCINA.
Comme vous etes bon, honnete! jak masz dusze tkliwe!
Ty jeden cieszyc mozesz serca nieszczesliwe.

SZARMANTCKI.
Wszystkiego mi sie zwierzyc mozesz poufale;
Zdawna widze, ze smutek, ciezkie jakies zale,
Struly zycie wacpani: ustawnie stroskana.

STAROSCINA.
Twarz wacpana otwarta, dyskrecja tak znana
Ufnosc we mnie wzbudzaja: wszystko mu odkryje:
Widzisz, w jakich supirach i tesknocie zyje.
Une perte cruelle, o Boze! W kwiecie mej mlodosci
Kochalam szambelana, cud doskonalosci!
Quelle figure et quels talents! jak cudnie walcowal!
Jakie fraki, halsztuki! ach, jak sie fryzowal!

Ja, co zawsze nad wzgledy milosc ma przekladam,
Mimo rodzicow, chcialam z nim uciec od madam,
Zlaczyc sie z mym idolem; kiedy Parki srogie
Przeciely nozyczkami dni jego tak drogie! (placze).

SZARMANTCKI.
O zale! o rozpacze! o dniu nader smutny!

STAROSCINA.
Nie wiesz jeszcze, przez jaki przypadek okrutny!
(Wyjmuje z kieszeni pulares atlasowy i z niego papier)
Oto wierszopis jeden, znany z swej czulosci,
Podal go rymy swemi do niesmiertelnosci.
Ja nie mam sily sama mowic o tej zgubie.

SZARMANTCKI.
Przeczytam, bo ja bardzo smutne wiersze lubie. (Czyta)

ELEGJA NA SMIERC SZAMBELANA.
"Placzcie, male Amorki! placzcie, Alcyjony!
Szambelan juz nie zyje, szambelan zgubiony;
A z nim zniknely wdzieki, mlodosc i rozkosze.
Uciszcie sie, Zefiry! Zgon jego ja glosze."

STAROSCINA.
Jak to czule pisano! O gorzkie wspomnienie!

SZARMANTCKI.
"Febus, dnia tego mgliste rzucajac promienic,
Ojciec wiecznej swiatlosci, czynow naszych swiadek,
Zaplakany przegladal nieszczesny przypadek."

STAROSCINA.
Ach! czemus go nie przestrzegl, mieszkajacy w niebie,
O ty nielitosciwy, o okrutny Febie!?

SZARMANTCKI.
Gdy szambelan do butow srebrne przypial kolce
I przed ganek zajechac kazal karyjolce,
Wskoczyl na powoz swietny i wpredce podane
Chwycil, jak od niechcenia, lejce, srebrem tkane,
I bicz angielski, gietki, dlugi, trzaskajacy;
Tak, podobny do bogow, w powozie stojacy,
Przelatywal ulice wsrod przepysznych gmachow,
Siegajac prawie glowa latarni i dachow.
Lecial: bystre bieguny niescignione okiem,
Okrywaly go gestym kurzawym oblokiem,
Zbiegaly sie do okna panny i mezatki,
Widziec ten cel swych zyczen, widziec ten cud rzadki;
Szczesliwa! ktora spostrzegl i uchylil glowy.
Juz byl biegu swojego dopelnil polowy,
Kiedy o ostry kamien kolo rozpedzone
Uderza, peka, powoz, schylony na strone
Wyrzuca Szambelana; pada i umiera...
Naprozno zbroczonego stangret z krwi obciera,
Juz nie zyl, taka byla srogich bogow wola!
Amorki, dusze jego w Elizejskie pola
Przenioslszy, postawily miedzy Adonisem,
Dydona, Eurydyka i pieknym Parysem.
Rownie swiezy jak roza, zyl tyle, co ona!
O strato rownie ciezka, jak nienagrodzona!
Nigdy wiecej na swiecie drugi nie powstanie,
Rownie piekny mlodzieniec jak ty, Szambelanie!
W coz sie teraz obroca piekne twoje sprzaczki,
Konie, fraki, lancuszki i zlote obraczki?
Ach w coz sie twoja czula kochanka obroci!
Smutek, zalosc i rozpacz zycia jej ukroci.
Fatalna karyjolko, ja bede przeklinal
Dzien nieszczesny, gdzie Dangiel robic cie zaczynal.
Placzcie, male Amorki, placzcie, Alcyjony!
Szambelan juz nie zyje, Szambelan zgubiony!"

SZARMANTCKI z rozrzewnieniem.
Ach, co za czule wiersze! zal mi serce sciska.
I chociaz ten przypadek nie tyka mie zblizka,
Smutny bede przez tydzien.

STAROSCINA.
Ja zas cale zycie
W pletach i gorzkich zalach trawic bede skrycie.
O vous ombre cherie! (placze).

SZARMANTCKI.
Czemuz nieba zagniewane
Zlaczyc nie dozwolily serca tak dobrane?

STAROSCINA.
Ta smiercia omylona w najtkliwszym wyborze,
Le reste de mes jours chcialam przepedzic w klasztorze!
I zostac bernardynka. Rodzicow rozkazy
Nowe sercu mojemu poczynily razy,
Laczac mie malgre moi z dziwacznym czlowiekiem,
Co sie nie zgadza ze mna ni gustem ni wiekiem;
Ktory nawet wyrazow moich nie rozumie,
Co sie attandryssowac ni jeczec nie umie:
I kiedy ja w najtkliwszem jestem rozkwileniu,
On przychodzi mi gadac o zycie, jeczmieniu,
O fryjorze do Gdanska!

SZARMANTCKI.
A, to rzecz nieznosna!
I cierpi na to dusza prawdziwie milosna!
Delikatnej czulosci wacpanis jest wzorem...
Ach! czemuz Staroscianka nie idzie jej torem?

STAROSCINA.
Jakze panna Teresa Wacpana znajduje?

SZARMANTCKI.
Kocha mie, ale tego nie dosc pokazuje;
Podkomorzyc ja takze pono balamuci.

STAROSCINA.
Badz wacpan pewien, ze sie konkurencya skroci,
En vain podkomorzyna krzata sie i swata:
Corki naszej nie damy nigdy za sensata.

SZARMANTCKI.
Zamiast romansow, w ktorych czulosc i zabawa,
Onby jej kazal czytac volumina prawa.

STAROSCINA.
Zanudzilby ja na smierc; tego nie scierpiemy;
I ja i maz moj nawet wacpana zyczemy.

SZARMANTCKI.
(klekajac z zmyslonym zapalem)
Wszechmocne nieba, coscie daly jedne dusze,
Bym nieszczesnej czulosci ponosil katusze,
Dajcie druga, bym zniesc mogl rozkosz niepojete!

STAROSCINA.
Ach! wszak to slowa, z "Nowej Heloisy" wziete!
Jak szczesliwies przytoczyl! Takiego kochanka
En verite nie warta zimna staroscianka.
Mais bientot ma tu nadejsc maz moj uprzykrzony,
Chce z nim pomowic; wacpan badz juz zapewniony,
ze koniec polozymy czulej jego mece,
ze Teresa juz jego.

SZARMANTCKI.
W wacpani ja rece
Skladam me losy, czucia i ogien ukryty. (odchodzi).

STAROSCINA. (sama)
O ciel! Co to bedzie za maz wysmienity!
Je suis fiere de mon choix i wielbie niebiosy.
Zaraz mu staroscianka musi dac swe wlosy:
W czulych tandresach slodkie te serca daniny
Wiecej sa warte, niz te glupie zareczyny.

(po chwili zamyslenia)
Ils sont passes pour moi te chwile milosne,
Zostaly sie cyprysy i ciernie nieznosne.
Dni moje pelne smutku i pelne zaloby.
Z toba ja, Jungu! mieszkac bede miedzy groby.

(Dobywa "Nocy" Junga i czyta, przerywa czytanie i wola)
O Jungu! twoja corka, twa corka kochana
Nigdy nie byla warta mego szambelana!


Литературный анализ

Историко-культурный контекст 
Сцена относится к комедии Juliana Ursyna Niemcewicza "Powrot posla" (1790), написанной в разгар Великого сейма (1788–1792). Для польской культуры это один из ключевых текстов просветительского театра: комедия нравов здесь выполняет политическую функцию, высмеивая типы поведения и культурные привычки, которые, по мысли автора, делают общество уязвимым и управляемым извне. 
Фрагмент "Rozmowa Starosciny z Szarmantckim o milosci" переносит политическую сатиру в сферу салонной жизни: предметом насмешки становится галломания и модная "czulosc" (чувствительность), превращенная в набор автоматических поз и словесных формул.

Драматургическая механика сцены 
Комизм сцены строится на двойном контрасте. 
Первый — контраст характеров и намерений: Старостиха переживает аффект искренне и самозабвенно; Шармантский имитирует сочувствие и управляет ситуацией как опытный салонный игрок. 
Второй — контраст стиля и предмета: высокий (почти одический) слог, обилие мифологических имен и торжественных формул прикладываются к сюжетно ничтожному событию — гибели модного щеголя в коляске. Именно несоразмерность пафоса и повода производит главный сатирический эффект.

Макаронизмы как социальная сатира 
Французские вставки в речи Старостихи — не украшение и не "изыск", а диагноз. Они маркируют зависимость от чужой моды и чужого культурного авторитета. Важно, что в сцене французский используется как язык готовых формул: Старостиха не столько мыслит, сколько цитирует и воспроизводит салонный шаблон чувствительности. Поэтому сохранение макаронизмов в переводе является не внешней стилизацией, а существенной частью характеристики.

Параллель с Мольером 
Ситуация салонной "чувствительности" у Немцевича типологически сопоставима с мольеровской критикой светского лицемерия. В "Misantrope" (1666) салон производит ритуальные формулы дружбы, восхищения и любви, которые существуют отдельно от подлинного чувства. У Немцевича та же логика переносится в позднепросветительскую среду: "нежность" становится языком социального успеха. 
Шармантский в этой перспективе роднится с мольеровскими светскими "хорошими людьми", умеющими говорить правильные слова независимо от истинного намерения. Он не моралист и не резонер; он практик салона, превращающий словарь чувств в инструмент.

Параллель с Грибоедовым (брестский контекст и исследовательская дискуссия) 
Тема возможных перекличек между "Powrot posla" и "Горе от ума" давно присутствует в филологической традиции, хотя и остается дискуссионной. В 1916 году Н. М. Петровский сопоставлял две комедии и указывал на совпадения в типах персонажей и некоторых сценических ходах; в 1922 году Н. К. Пиксанов подверг эти сближения резкой критике. В 1994 году С. А. Свердлина вновь вернулась к теме, уже на основе анализа ранних редакций грибоедовского текста и истории его правок. Современные популярные обзоры исследовательского сюжета (в том числе беседа Анны Синицкой и Татьяны Шахматовой) подчеркивают характер проблемы как литературно-исторического "детектива". 
Биографический фон делает гипотезу знакомства Грибоедова с Немцевичем правдоподобной: в 1813–1814 годах Грибоедов служил в регионе Брест-Литовска, то есть в непосредственной близости от культурной среды, где имя Немцевича было особенно значимо; при этом прямого документального подтверждения чтения пьесы Грибоедовым нет, и корректнее говорить о вероятности, а не о доказанности.

Типологические параллели при этом очевидны на уровне механизмов комедии: 
1) Смешение языков как сатирический прием. У Немцевича — польско-французская макароническая речь, у Грибоедова — "смешенье языков: французского с нижегородским". В обоих случаях язык фиксирует культурную зависимость и социальную пустоту. 
2) Конфликт "старого" и "нового" как драматургическая энергия всей пьесы. У Немцевича он развернут в политических сценах, но его культурный фундамент виден уже здесь: салонный тип, неспособный к гражданскому содержанию, готов произносить любые красивые слова. 
3) Тип "учтивого приспособленца". Шармантский типологически близок позднейшим русским "салонным практикам" грибоедовского круга (вплоть до Молчалина), хотя у Немцевича это еще польский просветительский вариант денди-льстеца.

Анализ Перевода (сопоставление с оригиналом) 
Перевод ориентирован на сценическую речь и на русскую поэтику конца XVIII века: александрийский стих, парная рифма, классицистическая ясность синтаксиса при допускаемой разговорной подвижности реплики.

1) Открывающая формула 
Оригинал: Te lzy, te rozpacze / Porzuc, prosze, bo ja sie prawdziwie rozplacze! 
Перевод: Оставьте, я молю, сей слез поток обильный, / Иль сам я зарыдаю — столь припадок сильный! 
Сохраняется комический механизм: герой требует прекратить слезы и одновременно изображает, что сам готов разрыдаться. Русская версия усиливает эффект театральной чрезмерности, что соответствует задачам сценической комедии.

2) Макаронизм как характеристика 
Оригинал: Comme vous etes bon, honnete! 
Перевод: Comme vous etes bon, honnete! — вы нежны, так милы! 
Французская формула сохранена, а русская часть выступает не как школьный перевод, а как эмоциональный дубль, позволяющий зрителю мгновенно считывать смысл и одновременно слышать "салонность" речи героини.

3) Fryjor как знак "прозы жизни" 
Оригинал: O fryjorze do Gdanska! 
Перевод: Про fryjor в Гданьск твердит! 
Слово сохранено намеренно как исторический маркер и как комический узел: хозяйственная тема вторгается в мир романных вздохов. Примечание к термину необходимо не для "учености", а для сохранения сатирического эффекта у современного читателя.

4) Вставная элегия как пародия 
Оригинал строит пародию на соединении одической торжественности (Febus, Zefiry, Elizejskie pola) с предельно предметной детализацией экипажа (kolce, lejce, bicz angielski, sprzaczki). В переводе воспроизводится тот же принцип: высокий словарь и мифологические фигуры намеренно приложены к бытовому эпизоду, что и создает смех через несоответствие.

Заключение
Сцена “Разговор старостихи с Шармантским о любви” показывает, как в просветительской комедии культурная мода становится объектом социальной сатиры. Макаронизмы и пародийная элегия работают как драматургические инструменты: они одновременно характеризуют персонажей и разоблачают салонную “чувствительность” как форму пустоты. Поэтическая сценическая адаптация стремится воспроизвести не буквальную ткань оригинала, а его театральный эффект в системе русской комедии конца XVIII века, где высокий слог и бытовая конкретность сталкиваются ради комизма и смысла.


Вторая картинка про камергера в моём сообществе в ВК