Эпитафия

Ты стояла у входа. Я думал, что это прикол:
мол, пойдём на погост, поглядим на кресты и ограды.
И мы шли через город, ныряя в пустой ореол
фонарей, и молчали - так долго, как будто бы надо.
Я всё ждал: ты сейчас рассмеёшься, за локоть возьмёшь,
скажешь - шутка, дурак. Но тянулись безликие мили.
Оказалось, не шутка. В руках твоих вспыхнул нож
у какой-то заброшенной, вросшей в крапиву могилы.
Ты шептала заклятья, резала кожу на лбу
или на руку жала - я толком не видел в тумане.
Ты кого-то звала, проклинала чужую судьбу,
что-то жгла, а я ждал, зажимая окурок в кармане.
Я стоял в стороне и читал имена на камнях:
«Афанасьев Н. П.», «Неизвестный», «Мария», «Спиридон».
И такая тоска, и такой человеческий страх
разливался в груди, как полночный предутренний звон.
А потом ты позвала. Порезы - глубокий багрянец.
Достаю из пальто (выручает всегда мужика)
эту выдохшуюся, горькую, словно румянец,
водку «Талка» - всего-то на пару-другой глотка.
Протирал твои раны, возился с дешёвым бинтом,
кое-как замотал. А когда выходили в ворота,
бабки злыми глазами крестили наш путь, а потом
мы неслись по кварталам, не зная за них поворота.
И чужие дома, и чужие совсем адреса,
где я не был ни разу, сияли небесным нарядом.
Мы смеялись, болтали, и плавились в небе леса,
и я знал в этот миг, что люблю тебя. Значит, так надо.