Сон в союзе писателей

В уютном кресле, под сукном зелёным,
Уснул предводитель казенных бумаг.
И снится ему под сияньем неоновым
Суровый конвой и холодный барак.
Но нет, это зал, где в судейских нарядах
Сидят мертвецы, чей глагол — как свинец.
И Пушкин глядит с ледяным беспощадным взглядом,
Сжимая в руках свой лавровый венец.

«Послушайте, милый, — сказал Александр,
Поправив цилиндр и встав со скамьи, —
Зачем вы раздули сей пошлый скафандр
Из рифм, что мертвы, как в пустыне ручьи?
Зачем эти грамоты, эти медали,
Что вы раздаёте за взнос в кошелёк?
Мы в муках и ссылках слова добывали,
А вы их пустили на мелкий паёк».

Президент задрожал: «Но помилуйте, время!
Рынок, охваты, тираж, соцсети!
Мы сеем в народ современное семя,
За нас голосуют и взрослые, и дети!»
Но Лермонтов встал, желчью слов обливая:
«Вы сделали рынок из чистой слезы.
Поэзия ваша — как ветошь сухая,
В ней нет ни пророка, ни вечной грозы».

Тут Маяковский, гремя, как машина,
Врезался в воздух стальным кулаком:
«Стихо-малярная ваша община
Лижет начальство шершавым языком!
Где ритм, что ломает хребты и границы?
Где слово-набат, что взрывает покой?
У вас лишь дипломы, лощёные лица
И рифмы, пропахшие пыльной мукой!»

Есенин вздохнул, по-крестьянски печально:
«Эх, парень, за что ж ты так душу продал?
Всё в ваших стихах — сувенирно, сусально,
Как будто не стих, а дешёвый скандал.
Ни запаха сена, ни боли за поле,
Лишь запах банкета да водки глоток.
Вы держите Музу в капроновой неволе,
Стрижёте с неё золотой лоскуток».

Ахматова строго смотрела сквозь время,
Вуаль опустив на седые виски:
«Вы несёте не крест, а тщеславия бремя,
И ваши восторги — предвестник тоски.
Мы глохли в застенках, мы ждали расстрела,
Чтоб слово осталось чистейшим огнём.
А ваше — как вата, оно онемело,
И мы в нём себя никогда не найдём».

Цветаева вскрикнула: «Вам — прейскуранты!
Нам — бездна и крик, уходящий в зенит!
Вы губите в залах ростки и таланты,
Где только монета о славе звенит.
Поэт — это голый на остром морозе,
А вы — в пуховиках, в тепле и в чину.
Вы топите истину в патоке-прозе,
Сдавая в аренду свою тишину!»

Пастернак улыбнулся — светло и нездешне:
«Шум времени, милый, не терпит вранья.
Вы строите клетки в саду, где черешни
Должны расцветать без оков и вранья.
Вы спутали вечность с отчётом квартальным,
Гармонию — с хрустом казённых купюр.
Ваш мир остаётся лишь призраком спальным,
Смешным нагроможденьем пустых партитур».

«Виновен!» — раздалось под сводами зала,
И Пушкин перо обмакнул в тишину.
«За то, что поэзия гнилью воняла,
За то, что вы предали нашу страну.
Не ту, что на карте, а ту, что в глаголе,
Где совесть и честь — не пустые слова.
Мы вас оставляем в неволе и в доле,
Где вместо стихов — лишь сухая трава».

«Приговор!» — закричали они в унисоне,
И стены поплыли, как серый туман.
Президент задыхался в кошмарном погоне,
Чувствуя в горле тяжёлый обман.
Он видел, как грамоты пламенем синим
Сгорают, не в силах согреть никого,
И он остаётся в пустыне, в пустыне,
Где нет ни души, ни стиха — ничего.

Он вскинулся в кресле. Холодный пот градом.
В окне — всё тот же московский рассвет.
На полке — дипломы сверкающим рядом,
И в зеркале — важный, холёный поэт.
«Ну и приснится же...» — вымолвил глухо,
Поправил значок, позвонил секретарю:
«Там премия завтра? Подбавьте-ка духа,
Я лично лауреатов одарю».

А тени стояли в углу кабинета,
Смотрели с презреньем на этот уют.
В стране, где не слышно живого поэта,
Лишь мёртвые души медали куют.
Комедия нравов, финал в рассрочку,
Лавровый венок из пластмассовых роз.
История ставит кровавую точку,
А он — лишь в бюджет вносит новый запрос.

Спи, литература, спи...