Детство во мне все плохое мирило

Серость, гнусность, да безыскусность трепетных ночей.
Усталость, безысходность, да пустошь изысканных очей.
Все в городе этом я вижу будто извне,
Все в себе замечаю будто отражение дьявола в чьем-то окне.

Он тишью даже твердит, что некуда ползти стирая колени,
И моления о счастье безупречны, лишь когда опадает чужой куст сирени.
Они безупречны, когда весною пахнут, той, что я любила нежно и по первости.
Не замечая мерзости, вероятно хочется дышать?

Да и мешать не захочется тому, что нежным кажется тебе в груди…
Но я же прошу лишь себя: пиши и говори.
Говори тому кто любит, говори себе, что  замечаешь всей подлости и скуки,
Верности отчаянья иль разочарованности, скотские муки.

Муки искажения того, что подлинно раньше во всей красе горело.
А детство, кажись, во мне все плохое мирило, но не мирит по сей день,
Пролетая запахом черемухи, словно отрывая тень его от сердца.

Красотой ушедшей младости, что прикрыла дверца, призывая.
Чтеца, глупца и жизнь в одном рассвете, да колебание боли в одном герце,
Слепца, влюбленного в перо свое, что на перила опирался.

Ведь я помню как в детстве то, что вечерело не приносило горесть,
Помню, как солнце яркое приносило новость, что писать я буду еще пол века.
Будь то река жизни тянулась по ладони, не говоря ничего,
Как не говорила напрямую о любви чья-то опека.   

И не написать всего, ведь кажись, детство во мне все плохое действительно мирило,
Укрощало ненависть, да ее корила.
И кажись, и надежду ее по детству оно усмирило.

Так нежно и тихо, и пусто так в ожидании жить и сирени, и черемухи…
Закрывая глаза на промахи, и на себя.
Подобно так же закрывая глаза, что будто лоза душит в странности не замечая,
Что у гниющего тоже может идти слеза.

И может помогут небеса, когда пол века отпишу я,
Я им скажу, что жаль мне, что сейчас меня так многое морило,
И спасибо скажу, все же, что детство во мне все плохое так мило, да ясно мирило…