Несказка о разбитом корыте

Не был на рыбалке лет тридцать. Да что там тридцать – тридцать лет и три года, как пить дать!
А тут вдруг занесло на бре́г песчаный и пустой моря-окияна, закинул невод наугад и с первого же заходу выловилась рыбка. Во́бля!
Не-е, не вобла, и не какой-нить лосось захудалый аль осётр замухрышистый, а самая что ни есть Золотая Рыбка – та самая, всамделишная.
Ну, что – скоро сказка сказывается, да только и я не привык дела́ в долгий ящик откладывать, и посему они, дела то бишь, у меня завсегда тож скоро делаются. И посему, не дожидаясь, покуда Рыбка отпустить себя попросит за взятку в особо крупном размере величиною в три заветных желания, повелел я ей грозным богатырским голосом:

––  А вот сделай ты так, чтобы в стране моей народишко вдруг возродил в своей душонке неизбывный интерес к Поэзии, да стал стихи всяко-разные читать днём и ночью и в прочее свободное от сидения в соцсетях, глядения сериалов и пожирания шашлыков время. Да чтоб не просто интерес возродился в нём, а появилось самое что ни на есть глубокое понимание сути поэзии, и чтоб народец этот, как в прежние стародавние времена, стал чтить истинных творцов этой самой поэзии, да не по рейтингам ихним захудалым, а по всамделишным заслугам, и выделил из них лучших, а из лучших самолучших, а из самолучших энтих – самых-самых-самых, на которых вся эта поэзь и держится.

Рыбка, как полагается, молвит голосом человечьим:

––  Слу, а может, тебе новое корыто надобно? Ну, ладно, ладно, не хмурься – пошутила я. Ну, тогда, может, изба у тебя прохудилась, и тебе новую шибко хочется? Так я щас вмиг организую, тем более, что у нас сейчас как раз проходит супер-пупер акция – сто кубов пиломатериалов по цене одной щепки! Соглашайся, а?
––  Не-е, ––  говорю, ––  новая изба мне, конечно, не помешала бы, но токмо шибко мне за державу обидно, в которой про поэзь и думать забыли. Так что давай-ка, выполняй, что я загадал, и разойдёмся по-хорошему.
––  Да я понимаю… ––  говорит. –– Да только и ты меня пойми: я ж не джинн какой-нить из бутылки, всесильный и всемогущий, а всего лишь мелкая морская рыбёшка, хоть и золотая. Не всё мне по силам, прости уш…
––  Да фигня это, ––  говорю, ––  не верю! Неушто такая мелочь тебе не по силам? Да ты ж, поди, даже не пробовала.
––   А ты что думаешь, ко мне прежде с такими просьбами не обращались? Загадывали такие желания, ещё как! Был тут один, лет двести назад. Саней звали, как щас помню. У него ещё няня была, так та, как хлебанёт из своей кружки, которую из рук никогда не выпускала, всё его науськивала: не соглашайся, мол, Шурик, на корыто, и на избу не зарься; а дворянство твоей бабе и вовсе нивжисьть нафик не надобно, ибо уже имеется. Проси сразу чё-нить существенное, да не фигню какую-то типа жену царицею сделать, а вобчем ты сам не дурак, бо я самолично тебя воспитала, посему скумекаешь, что загадать.
Ну тот и поназагадывал всякой фигни навроде той, что ты сейчас.
Я, как дура последняя, расстаралась, и – эвон, что из этого вышло! Самому-то Саньку подфартило изрядно – народец и впрямь избрал его самым-самым-самым, хоть я до сих пор недоумеваю – а за что? Лан, это дело десятое, не мне об евонных талантах судить – написал обо мне, хоть и без рифмы (поленился, чай), да и на том спасибо.
Опосля ещё один заявился, совсем молоденький, но гонору на дюжину стариков хватило бы; ну-кось, говорит, быстренько построй мне весь нашенский российский народец побатальонно, да огласи приказ, согласно которому предписывается ему отныне и впредь почитать поэзь как отцов-генералов… то есть, как отца родного и мать, да внимать каждому сказанному в ей слову, да восторгу предаваться всяческий раз, когда рифмованные строчки заслышат. Я тут в аккурат припас для них кое-что, вот с их и начни; и сказывает, значицца: белеет, мол, одинокий парус в морском голубом тумане…
Я ему: а чем тут, позволь спросить, восторгаться? Белеет, знамо дело, что ему ещё-то делать? Чёрные паруса только на пиратских кораблях бывают, да и то скажу тебе по секрету – выдумка это, я тыщу лет по морям плаваю, ни единого разочка пиратского корабля под чёрными парусами видать не доводилось. Про алые паруса тебе никак ведомо быть не может, ибо про них только через сто с лишком лет напишут. Зелёных, синих и прочих всякоразных серобуромалиновых не бывает. Посему выходит, что окромя как белеть, ничего другого твой парус не может. Вот и посуди, за какие-такие коврижки, то есть, достоинства, твою поэзь народ любить должен? А вместе с нею и всяку прочую поэзь, коли ему внушить, будто бы парусишко твой вкупе с другими всякоразными стишочками и есть самая что ни на есть гениально-талантливая?
Ну, сказать-то я ему это всё сказала, а куда деваться – желание надобно выполнять, коли рыбак его высказал. По условиям моего существования, так сказать, в данном статусе. Что делать – махнула хвостом, и попёрло парню – назначили его самым-самым, и коли дальше дело так пошло бы, может быть, и до самого-самого-самого дотянул бы, да только завалили его из волыны на какой-то разборке, как прежде и Санька́, кстати.
Может, и жаль, конечно, что такая оказия с ними вышла – не знаю насчёт ихних талантов, однако в прозорливости обоим не откажешь: Мишутка  голубого упомянул – ну, туман моря у него такой, ежели помнишь; загодя почуял, значит, что нонче это актуально будет; Санёк тож предугадал современные тенденции, неспроста в одной из книжонок человека с альтернативным цветом кожи главным героем сделал. Правда, и маху дал в этом плане: в другом сочинении друзей степей калмыков упомянул, всяких тунгусов и прочих тоже, а про друзей пустынь афроафриканцев написать не удосужился. Не проявил должной политкорректности, понимаешь.
Ещё много всяких-разных приходило да удочку забрасывало на предмет возлюбления народом поэзии, да только по существу желания ихние завсегда к одному сводились: чтоб не всякую-любую, а ихнюю самоличную поэзь возлюбили в первую очередь.
Потому – ежели и ты желаешь знаменитым стать, чтоб слух прошёл по всей Руси великой о твоих гениально-талантливых виршах, и чтоб друзья степей калмыки, друзья тундр чукчи и прочие друзья различных природных зон твоими нетленками восхищались, тогда расстараюсь, так уж и быть; тем более, не привыкать мне.
А ежели всамделе хочешь, чтобы народ искренне полюбил поэзию, да стихи стал читать взахлёб, да настоящими талантами восхищаться – тут уволь… 
Давай лучше, коль уж так, сделаю твою старуху владычицей морскою да буду сама у неё на посылках, а об несбыточном не проси. Не по силам мне это. Никому не по силам. Даже джиннам из волшебных ламп и древних кувшинов, ибо современные джинны и прочие бесы из смартфонов куда как могущественнее!

––  Да нет, ––  говорю, ––  не надобно мне этого. Я, хоть «любовь» и «вновь» не рифмую, как некоторые особо великие, но в гениальные поэты рылом не вышел. Я ж ради всех хотел расстараться… Ладно, плыви обратно, коли так. Просто так, задарма.

Отпустил я Рыбку в море-окиян безо всяческого выкупа и отправился восвояси.
Захожу домой, слышу – жужжит что-то.
Ну, я сразу смекнул, чьих это рук, то есть, плавников, дело. Совестливой, значицца, оказалась Рыбка, не захотела волю обрести на халяву. Отблагодарила, выходит.
Поначалу-то я, правда, подумал, что она мне новую стиральную машинку подогнала взамен моего старого корыта, ан нет!
Гляжу, над ламповым абажуром золотистая пчёлка летает.

––  Я, ––  тож человечьим голосом молвит, ––  твоя новая Муза, и велено мне тебя любить и жалить. То есть, жаловать. А ещё получила наказ следить, чтобы твой, хоть и не гениальный, но какой уж есть, талантишко попусту не простаивал, а использовался по прямому назначению  в соответствии с Указом Владычицы Морской от 1-го апреля о недопустимости вывода из эксплуатации общественно-полезных предметов личной собственности.
Посему дуй-ка прям щас во двор да выдерни у гуся новое перо, а то старое твоё рассохлось да скукожилось так, что им разве что неприличные слова на заборе карябать. И приступай к работе, пиши, значит.
––  Да что я могу написать, ––  возражаю, ––  ежели ничегошеньки значимого и даже попросту интересного в моей жисьти не происходит? Не об чем писать.
––  Как это не об чем? На рыбалке был? Был. Рыбку золотую словил? Словил. Вот и расскажи, как было дело.

Ну, куда мне деваться! Пришлось перо добывать, чернила разводить, да сочинять эту историю. А то боязно – пчёлка, всё-таки. А ну как и впрямь ужалит, коли ослушаюсь.



       Июль 2025 -- январь 2026г