Подборка на портале Золотое руно 28 января 2026

Восьмая ёлка без тебя...


***

Восьмая ёлка без тебя, восьмая ёлка.
Я твоя нитка, ты моя иголка.
Но вот иголка затерялась в стоге сена,
и я одна теперь во всей вселенной.

За кем теперь мне виться и тянуться,
кому теперь мне утром улыбнуться.
Я оборвалась там, где было тонко.
Моя иголка, ты теперь иконка.

Но есть стихи, в которых всё могу я,
где никогда ни в чём себе не лгу я,
где нежность, а не смерть прикрыла веки,
где мы с тобой останемся навеки.

***

Что там? Наверное, тьма непроглядная…               
Может быть, новая жизнь?
Тень твоя, радость моя ненаглядная,
сквозь эту темь покажись!

Здесь научилась тебя я угадывать
в каждом случайном тепле.
И, как волна, научилась откатывать
боль от стихов о тебе.

Смотрят любимые лики настенные
и не пускают ко дну.
Верю, когда-нибудь наши вселенные
снова сольются в одну.

***

День кричит, вечер шепчет, а ночь молчит.
Утро перемудрить их старается.
Только мудрость та почему-то горчит,
а мне больше сладкое нравится.

Днём одна суета, вечер тает в руках,
ночь полна, как луна, одиночества.
Моё счастье давно на других берегах,
где другие пейзажи и зодчество.

Там и ночи, и дни слиты в общем свету,
там живые встречаются с мёртвыми.
Я туда всё иду у тебя на виду,
не смущаясь границами стёртыми.

Бесполезными стали ладони, глаза,
опустились, распались объятия.
Но сменяет земную небес полоса,
где найду наконец-таки я тебя.

Понимаю, что всё это сказка моя,
лишь красивая ложь во спасение.
Но стремится душа за леса и моря,
и надеется на воскресение.


Зависть богов

Ах, как они любили, боже мой!
Как в танго этом над землёй парили!
С высокой колокольни неземной
не видя тех, кто кляли и корили.

Но зависть тех богов настигла их.
Он умер – и она пришла с цветами
и – улетела птицей в тот же миг,
едва коснувшись мёртвыми устами.

Пройдут года, столетие пройдёт,
но фильм не устареет этот дивный.
И эта смерть в историю войдёт,
как будто бы финал альтернативный.

И мы с тобою раздразнили их –
гусей, быков, богов своей любовью.
Наш век так искромётен был и лих,
что зависть поразила безвековье.

Как больно им глядеть в глазок луны
на два в сиянье слитом силуэта.
Они ведь тоже были влюблены,
но в облаках давно забыли это.

Пусть дважды в эту реку не вступить,
и впереди – ни света, ни подмоги,
но как прекрасно в мире так любить,
чтоб в небесах завидовали боги!

***

Когда ни книжки, ни помада
тоски не победят –
идти учила Хакамада
куда глаза глядят.

Туда, туда, где нет народа,
где небо не в окне,
где равнодушная природа
залижет раны мне.

Снимать деревья, снег просевший,
не чуя ноши злой,
и с тяжести, в душе осевшей,
снимать за слоем слой.

Так, удирая от раздрая,
домой потом идёшь,
шаг по привычке убыстряя,
как будто ты там ждёшь.

Привычно череду минуя
пустых подъездных ниш,
и по привычке в дверь родную
сама себе звонишь.

А на двери твоей рукою –
наш номер «сорок пять», –
под новой краскою другою
мне видится опять.

Скажи, ну это правда ты же ж,
не призрак и не прах?
Звоню, звоню, – а вдруг услышишь
в мерцающих мирах?



Живу в аду и в надежде…   

***

Живу в аду
и в надежде.
Тебя я жду
как и прежде.

Кто надо мною кружит?
was ist das?
Хочется просто жить.
Да кто ж даст?

Будущее лепить,
по телу руками скользя.
Хочется просто любить.
Но нельзя.

***

Ночью летают железные птицы               
и залетают в окна.
Надо на всякий случай проститься,
коль не поможет Бог нам.

Нам не дождаться его подачек,
ведь неисповедим он.
И за дверями ждёт чемоданчик
с первым необходимым.

Плач похоронный ночной метели.
Ветром деревья гнутся.
Счастье проснуться в своей постели.
Счастье вообще проснуться.

Как ненавистны мне эти звуки
воя ночной сирены,
напоминающие о муке
знать, что внезапно бренны,

что мы всего лишь жалкие туши,
загнанные на бойню.
Сверху не видно им наши души
и что им тоже больно.

***

Возвращаются Сталин и Ленин,
возрождаются трепет и страх.
Оловянных солдатиков племя
обучается в детских садах.

Почему запрещён Чиполлино?
Мы растим из людей овощей.
Но живуч дурачок-Буратино,
и бессмертны Дракон и Кощей.

Солнца зайчик, блесни из потёмок,
освети нам дорогу из тьмы.
Мальчик-с-пальчик и гадкий утёнок,
помогите остаться детьми.

***

Собрал экран великороссов,
в кулак сплочённая страна.
Прямая линия вопросов
лукава и немудрена.

О, этот сумрак наш дремучий
бокалом не запить вина...
Чем дальше – больше будет мучить
и стыд, и жалость, и вина.

И вспоминается Морозко,
дохнувший холодом в лицо:
– Тепла ль тебе мороза розга,
не худовато ль пальтецо?

И правильный ответ народа:
– О, нам прекрасно всё, что есть.
У нас особая порода,
нас всё устраивает здесь.

***

Мы здесь у Господа в гостях.
Заждался на стене винчеcтеp.
Дожёвывают в соцсетях
остатки совести и чести.

А низость сызнова в цене...
Год догорает сумасшедший.
Но ты со мною на стене,
мой невозможный, неушедший.

Не покоримся caтaне.
Дошло до зева.
Pyжьё висело на стене.
Pyжьё висело…


***

Опять проклятая сирена,
взрывая тишину в ночи,
напомнит нам, что тело бренно,
что жизнью правят пaлaчи.

Могил кладбищенские плиты
нависли тяжестью вины.
И женщин вечная молитва:
о только б не было войны…

А есть, кому она родная,
кого питает и пьянит,
и, кровью детскою пятная,
нимало совесть не винит.

Они заходятся в экстазе
и, заливаясь соловьём,
всё множатся, как в метастазе,
сжирая изнутри живьём.

Страна – большая лесопильня,
где щепки по ветру летят.
И тут поэзия бессильна,
когда за ней в глазки следят.

Поэт обязан быть счастливым
и в мир транслировать любовь...
Но как, когда кричат «распни» вам,
когда потоком льётся кровь?

Толпа, оравшая: «Варавву!» –
у нас украла небеса.
Хочу – но не имею права
закрыть на всё это глаза.

Бросаю как бутылку в море –
вдруг кто-то выловит её,
прочтёт любовь мою, аморе,
и горе чёрное моё.

***

Забить проход меж мной и смертью –
заботой, чтением, трудом,
чтоб не смогла, пробив отверстье,
пробраться тихой сапой в дом.

Законопатить в окнах щели
словами нежными как мех,
укрыться в прошлом как в пещере,
сооружая сто помех

из взглядов и прикосновений,
из тёплых писем и стихов,
из остановленных мгновений,
в конце концов из матюков.

Не пропустить ни в кровь, ни в душу
сквозь сто постов сторожевых –
унынья лёд, забвенья стужу,
что превращает в неживых.

И свято охранять границу
меж настоящим и бла-бла,
и мертвечины сторониться,
в каком обличье б ни была.

***

Чего бы в праздник новогодний
хотела б… нет, не ананас.
Чтоб вышли все из преисподней,
куда война загнала нас.

Чтоб не выскакивать в исподнем
под вой сирены по ночам.
Чтоб стало чуточку свободней
плечам, спелёнутым речам.

За что немилость к нам Господня?
Гляди во тьму и холодей.
Вот с чем рифмуется сегодня
наш новогодний холидей.

***

Жизнь делится на до и после,               
на до войны и при войне,
на время, когда был ты возле,
и на когда ты лишь во мне.

На тех, кто стоик и кто хлюпик,
с кем радость быть и с кем беда,
жизнь делится на тех, кто любит –
и не полюбит никогда.

На да и нет, на жизнь и нежить,
на ту, что мать – и перемать,
что будет нежить – и манежить,
и обещать, и отнимать.

О ты, кому до дна видна я,
дай досмотреть мне твой концерт, –
жизнь полосатая, цветная
и чёрно-белая в конце.


 Судьбу обставить так, как хочется...


***

Судьбу обставить так, как хочется,
и окружить себя людьми,
с которыми нет одиночества,
купаться в море их любви.

Погрязнув в серых буднях по уши,
ловлю душой благую весть.
Неважно, что их нет давно уже.
Быть может, лишь они и есть.

Куда же этот путь ведёт, маня?
Луна глядит в глаза в упор.
Как будто кто-то где-то ждёт меня
и не дождётся до сих пор.

Пусть пролетает всё фанерою,
что не смогло в душе осесть...
Быть может, то, во что не верую, –
одно лишь только-то и есть.

***

Воробушек в кормушке шебуршится.
Как флаг, на ветке бьётся целлофан...
Мне хочется в реальность эту вжиться,
напялить на себя как сарафан.

Смотрю на всё вокруг в души бинокль,
где небо обнимает чернозём.
Да, я одна, но я не одинока,
поскольку всё во мне и я во всём.

Со мною говорят и зверь, и птица,
и тени от деревьев на стене...
Бог здесь, он в каждой мелочи таится
и жизнь мою подсказывает мне.

***

На небесном сером шёлке
пуговицы фонарей,
что меня сияньем жёлтым
провожали до дверей.

Нежно-жёлтое на сером –
как прекрасен этот ряд.
Необычным интерьером
обновляется наряд.

Вроде ничего такого –
день наполовину стёрт...
Месяц сверху как подкова
мне на счастье распростёрт.

Украшенье серых буден –
брошки цвета янтаря...
И до всех, кто сер и скуден,
мне теперь до фонаря.


***

Жизнь – театр, что с вешалки начнётся,
ею и закончится потом,
если только зритель не очнётся,
выбежав наружу без пальто.

Будет, опьянённый монологом,
до утра под окнами бродить,
не под Богом, а в обнимку с Богом,
чушь, что гениальна, городить.

Льщу себя наивною надеждой,
что оставлю где-то за межой
вешалку с распятою одеждой
и её покинувшей душой.

***

Я волос осветляю прядки.
Я варю себе кофе в турке.
Я со смертью играю в прятки,
в догонялки, в пятнашки, в жмурки.

То в трамвайном трясусь вагоне,
то ныряю в свои страницы.
Не дотянется, не догонит,
пока есть куда схорониться.

А когда осенит перстами –
стану как ни в чём ни бывало
прорастать из земли цветами
и подмигивать из овала.

Сядет бабочка ли на ветку –
крылья вышиты словно гладью –
я примерю её расцветку
как для нового будто платья.

И сирени свесится локон,
и снегов разольётся нега...
Наше тело – всего лишь кокон
для того, что взлетает в небо.

***

Если рвётся душа на части               
и расходится жизнь по швам –
это просто другой вид счастья,
незнакомый пока что вам.

Иль знакомый, но позабытый,
затерявшийся на земле
в суете векового быта,
перемазавшийся в золе.

Испытавшие власть заклятий,
по хрустальным лежат гробам
недоступные для объятий,
неоткрывшиеся губам.

Не глядите, что смотрят косо,
что улыбка крива в ответ, –
существует один лишь способ,
чтобы хлынул, как слёзы, свет.

Ничего, что не восемнадцать,
но, чтоб стали опять людьми,
надо срочно в любви признаться
тем, кто жил пока без любви.

И колючки в душе качнутся
и начнут расцветать – смотри!
Даже злючки тогда очнутся
и любовь обретут внутри.

На любом языке свяжись с ней
и зависни в родном тепле...
Это просто другой вид жизни,
позабывшийся на земле.

Как из звёздной гляжу страны я
на любви еле видный след
сквозь отверстья в миры иные,
за которыми только свет.