Почему Блок отказался от символизма

ПОЧЕМУ БЛОК ОТКАЗАЛСЯ ОТ СИМВОЛИЗМА
(На основании статьи Блока «О современном состоянии русского символизма»)

                Обязанность художника – показывать, а не доказывать. (А.Блок)               

Не могу с уверенностью сказать серьезно или нет, рассуждал Блок, когда писал в 1910 году статью «О современном состоянии русского символизма», но иногда создается впечатление, что он посмеивался над своими читателями.
 
Блок, ссылаясь на Фета, утверждает, что каждый поэт мечтает «говорить» душой, а не словами, которые, толпятся как мошки перед зарей. Но чтобы «говорить» душой, поэт поневоле вынужден выбирать язык условный. Блок называет его языком иллюстраций. Поэтому цвет для поэта-символиста (что краска для художника) очень важен. Он пишет картину мира. Он говорит себе: ты свободен, твори, что хочешь, ибо этот мир принадлежит тебе, ты – одинокий обладатель волшебного клада.

Людей с таким мироощущением немного, они узнают друг друга по сходным взглядам, они собираются в общество избранных. Так зарождается символизм, и возникает «школа». Они по-детски радуются своим открытиям, «перемигиваются» согласные в том, что существуют «иные» миры и дружно идут туда. При этом еще никто из них не знает, в каком мире находится другой, не знает этого даже о себе. Но каждый считает себя теургом (обладателем тайного знания) и готов к тайному действию.

Дерзкое и неопытное сердце теурга-поэта шепчет: «Ты свободен в волшебных мирах, делай, что знаешь», а лезвие таинственного меча уже приставлено к его груди. Меч – это Чей-то взор, пронзающий все миры и доходящий до теурга сначала лучезарным сиянием Чьей-то безмятежной улыбки. В этом сиянии он отчетливее начинает видеть лазоревые миры, слышать их нарастающий зов. Он уже различает шепоты, почти слова. Пронзенные (раненные) мечом миры заливаются кровью и окрашиваются в пурпурно-лиловый цвет (смесь лазоревого и красного). На этом фоне в ослепительном сиянии золотого меча ему открывается Чей-то Лик и начинает звучать Голос. Возникает диалог, наподобие того, который описал Вл.Соловьев в «Трех Свиданиях». Наконец меч вонзается в сердце теурга-поэта. Таков конец «тезы».

Впереди – чудо одинокого преображения (изменения облика). В пурпурно-лиловом сумраке теург-поэт как бы чувствует прикосновение чьих-то бесчисленных рук к своим плечам. Пронзенное сердце кровоточит. Красное просачивается в золото, предвидя приближение каких-то огромных похорон. Лучезарный Лик почти воплощен (Имя почти угадано), Творение вот-вот состоится. Дальше возможно все, кроме одного: «мертвой точки торжества». Так предусмотрено Кем-то.

Это – самый сложный момент перехода от тезы к антитезе. Вся картина переживаний существенно меняется, происходит «изменение облика». Видимо Блок говорит о том, как рожденное стихо-творение отделяется от творца и начинает жить своей жизнью, а роль творца начинает сходить на нет. Процесс антитезы Блок описывает так.

Как бы ревнуя одинокого теурга к созданному творению, некто внезапно пресекает золотую нить небесного взора, лезвие лучезарного меча меркнет и перестает чувствоваться в сердце. Темные погашенные (отключенные от света) миры теряют пурпурный оттенок и становятся сине-лиловыми (как на картинах Врубеля). На их фоне ранее открывшийся теургу Лучезарный Лик становится бледным лицом мертвой куклы. Но именно в этот момент теург чувствует необыкновенную яркость и разнообразие переживаний. В его представлении миры полны гармонии и соответствий, хотя миры уже стали не такими, как прежде, потому что нет уже золотого меча. Теург слышит вокруг многоголосое восторженное рыдание, громкие вопли: «Мир прекрасен! Мир волшебен! Ты свободен!» Переживающий все это – уже не один, он полон многими демонами, иначе называемыми «двойниками».

Блок описывает, как творит поэт, находящийся под злой демонической волей «двойников»: они постоянно создают произвольные, все время меняющиеся группы заговорщиков, а поэт при помощи их заговоров в каждый момент скрывает какую-нибудь часть души от самого себя.

«Благодаря этой сети обманов, …он умеет сделать своим орудием каждого из демонов, связать контрактом каждого из «двойников»; все они рыщут в лиловых мирах и, покорные его воле, добывают ему лучшие драгоценности – все, чего он ни пожелает: один принесет тучку, другой – вздох моря, третий – аметист, четвертый – священного скарабея, крылатый глаз. Все это бросает господин их в горнило своего художественного творчества и, наконец, при помощи заклинаний, добывает искомое».

«Итак, свершилось, - думает творец, - мой собственный волшебный мир стал ареной моих личных действий, моим балаганом, где сам я играю роль наряду с моими изумительными куклами… Я уже сделал собственную жизнь искусством… Я произвел заклинания, и передо мною возникло наконец то, что я (лично) называю «Незнакомкой»: красавица кукла, синий призрак, земное чудо».

Это – венец антитезы, венец демонический, свергнувший Небесное на землю.

«Незнакомка», по Блоку, это – вовсе не дама в черном платье со страусовыми перьями на шляпе, это – дьявольский сплав из многих сине-лиловых миров, созданный  заклинательной волей художника, при помощи многих мелких демонов, которые находятся у художника в услужении. То, что создано таким способом, не имеет ни начала, ни конца; оно не живое, не мертвое. Блок признается: я слышу шелест шелков «Незнакомки», но это – призрак; я стою перед созданием своего искусства и не знаю, что мне делать, что делать с собственной жизнью, которая отныне стала искусством, что делать с созданным творением, которое теперь синим призраком живет рядом.

При таком положении дел вполне естественны вопросы «о проклятии искусства», «о возвращении к жизни и общественному служению». Но осмыслить все, что сейчас (в России в начале 20 века) происходит, вне символизма нельзя. Слишком сложное и противоречивое время. Поэтому символизм стал модой, выдавив наивный реализм. Мода вызвала толпу подражателей. Но символистом нужно родиться, нужно уметь видеть «иные» миры, а не просто выдумывать головоломки. «В тех мирах нет причин и следствий, времени и пространства, плотского и бесплотного, и мирам этим нет числа: Врубель видел сорок разных голов Демона, а в действительности их не счесть».

Искусство есть Ад, - пишет Блок. По бессчетным кругам Ада может пройти, не погибнув, только тот, у кого есть поводырь. Но у символистов его не оказалось. «Почему померк золотой меч, хлынули и смешались с нашим миром сине-лилово миры, произведя хаос, соделав из жизни искусство, выслав синий призрак из недр своих?», - спрашивает Блок, и сам же отвечает: потому что «пророки» пожелали стать «поэтами». Они заменили язык откровений расчетливым обманом, рифмованной речью, шумным балаганом, добиваясь «литературной известности». Блок обвиняет поэтов-символистов (и себя тоже) в том, что они вступили в обманные заговоры с «двойниками», произносили клятвы демонам, поверили в созданный ими призрак «антитезы» больше, чем в реальную данность «тезы».

Можно ли исправить это? или другими словами: Быть или не быть русскому символизму? - задается Блок вполне законным вопросом. Вердикт его таков: грех (и личный и коллективный) слишком велик, из положения, в котором сейчас находятся символисты, исход – ужасный. Блок приводит в качестве примера Лермонтова, которого захлестнули лиловые миры, и он сознательно бросился под пистолет, Гоголя, который «сжег себя самого, барахтаясь в лапах паука», Врубеля, сошедшего с ума.  Так бывает с художниками сплошь и рядом, – ибо искусство есть чудовищный и блистательный Ад, и из мрака этого Ада выводит художник свои образы, - утверждает Блок. Как тут не вспомнить «Черный квадрат» Малевича! Для символиста такой исход чуть ли не единственный. Он гибнет или сходит с ума, когда прозревая «иные» миры, находясь в черном воздухе Ада, гаснет золотой меч, протянутый ему в сердце.

Значит, золотой меч не должен гаснуть, значит, не нужно перехода от тезы к антитезе – момента рождения творения. Значит, прозревающий «иные» миры, должен оставаться пророком, но не поэтом. И значит, символизм как творческое направление, не нужен. Блок увидел тупик символизма и свернул с этой дороги – потому что Блок хотел быть поэтом, а не пророком. Он не остановился на рубеже  «Стихов о Прекрасной Даме» и пошел дальше, впоследствии соединив в себе все пройденные «школы» и оставив свой самобытный гениальный след в искусстве.