ИИ. Александр Грин - 6

Александр Грин - 6



Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


----



Пародии ИИ в стиле Александра Грина:



1

Тюрьма была похожа на каменный трюм затонувшего галеона, куда не доходил ни один отсвет. Семь часов — не срок, а краткое, отмеченное песочными крупинками путешествие к последнему мысу, за которым открывался пролив в иное море.

Трое обречённых неслись на этом призрачном корабле, каждый на свой манер. Один, подобно моллюску, вцепился в раковину камня, прижав к груди колени-якоря. Взор его, устремлённый в темноту, уже различал не решётку, а пенные гребни рая, и он знал: чтобы достичь тех берегов, нужно было разбить своё судёнышко о скалу казни. Это была его навигационная тайна.

Второй бормотал заклинания, собирая в ладони-корзины последние добрые мысли, словно редкие жемчужины, оброненные на дне опустошённого жизнью сундука. Он готовил провиант для дороги в один конец.

Но третий — тот, кого звали Одноглазым — бушевал. Он был подобен фрегату, попавшему в штиль предсмертный, но не сложившему парусов. Его единственное око метало молнии в слепые стены, его проклятия были криками чаек, бьющихся о скалы. Он прыгал, и казалось, что палуба под ним вздымается, что он всё ещё ведёт свой корабль сквозь шторм, а не лежит в каменной ловушке. В нём бился такой фонтан жизни, что, кажется, если бы сейчас перерубить его якорную цепь, алая струя взметнулась бы к самым звёздам, осветив на миг весь этот мрачный порт.

Двое других, уже отчаливших в свои внутренние океаны, не понимали его бунта. Они забыли, что в прошлой, настоящей жизни, жизни парусов и ветра, этот ругающийся дурак был их капитаном. Он вёл их через туманы и рифы, и теперь, на краю последней бездны, инстинкт звал его снова на капитанский мостик — чтобы орать, чтобы прыгать, чтобы до конца сражаться с неумолимым течением, увлекающим его экипаж в тихую заводь небытия. Но матросы его больше не слышали. Они уже видели на горизонте другие берега.


2


Семь часов – срок немалый для того, чтобы море мыслей разбилось о подводные рифы отчаяния.

Один, юнга с лицом застиранной карты, сидел, прижавшись спиной к шершавой скале стены, а к груди – острыми коленями, словно пытаясь свернуться в тот самый узел, который завтра затянут на его шее. Он был уже не здесь. Его душа, легкая, как чайка над Зурбаганом, парила в лазурных просторах видимого только ему рая. Но рай этот, как он знал из старых боцманских сказок, требовал платы – страдания. И смерть казалась ему самым верным билетом на тот сказочный берег.

Другой, долговязый мечтатель, шагал по камере, размеренной походкой вахтенного на качающейся палубе. «Надо на дорожку мысли собрать, – бормотал он, – хорошие, легкие, с алыми парусами…» Он собирал в воображаемый саквояж видения: вспененный прибой, скрип такелажа, улыбку женщины с глазами цвета морской волны. Он упаковывал грёзы, как провиант в дальнее плавание.

А Одноглазый, бывший их капитан, бушевал. Он был похож на ураган, запертый в бутылке.  гремел его единственный глаз, сиявший яростью ослепительного маяка.  Он ругался, орал, прыгал, и в каждом его движении бился через край неукротимый поток жизни. Казалось, если бы сейчас снести эту седую, изъеденную ветрами голову, кровь хлынула бы не просто фонтан;м, а целым красным приливом, способным затопить все тюремные коридоры и выплеснуться на мостовые таинственного Лисса.

Они уже не понимали, чего рвался с якоря этот старый морской волк. Для юнги он был лишь помехой на пути к страдальческому раю, для мечтателя – сбивающим с ритма штормом в тихой гавани его мыслей. Они забыли, что в прошлой, настоящей жизни он водил их сквозь туманы и рифы, и его крик сейчас был тем же самым криком – криком против штиля, против покорного принятия роковых ветров.

А за окном, в сизой мгле, тускло звенели молотки ночных механиков, достраивавших не мостки, а странную, зловещую галеру, которая с рассветом должна была отправиться в своё единственное, безвозвратное плавание. И только Одноглазый знал, что бунтует он не против смерти, а против того, чтобы это плавание было лишено ветра.