ИИ. Владимир Сорокин - 6

Владимир Сорокин - 6


Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


----

Пародии ИИ в стиле Владимира Сорокина


1



Одноглазый орал. Орал методично, с передышками, как опытная турбина. Звук был влажный, красный, с вкраплениями синего. Он выходил из его единственного глаза и изо рта, смешиваясь в воздухе с запахом немытой шкуры, превращаясь в вязкую субстанцию. Субстанция оседала на каменные стены и сочилась вниз, образуя лужицы. Второй, тот, что ходил, собирал эти лужицы пальцем и аккуратно мазал себе за уши, на лоб, на веки.

— На дорожку, — бормотал он. — Хорошие мысли. Канонический набор. Пункт первый: мама. Пункт второй: летний дождь. Пункт третий: солнечный март на лыжах. Пункт четвертый: запах костра. Пункт пятый… Пункт пятый забыл. Забыл, сука! — Он начал биться головой о стену.

Тот, что сидел, прижавшись к стене, уже не слышал ни ора, ни бормотания. Он сидел в раю. Рай был точной копией этой камеры, но всё в нём было выточено из рафинированного сахара. Даже воздух был сладким и хрустел на зубах. Ангелы с лицами палачей в накрахмаленных фартуках подносили ему на серебряных подносах маленькие, идеально отполированные топорики. «Пожалуйста, пострадай, — шептали они хором, и их дыхание пахло мятной пастой и формалином. — Без страданий вход воспрещён. Это указано в договоре, пункт седьмой.

Одноглазый прыгнул. От его прыжка по камере прошла волна, сбившая ходока с ног. Лужицы страха всплеснулись и забрызгали потолок.
— Суки! Мразь конченная! Щи пустые! Кишки гнилые! Вам бы пахать, пахать на моей бабке, да удобрять её калом строптивым! Я вам покажу семь часов! Я вам устрою семь часов в жопу с гармонью! Я…

Он говорил, и из каждого ругательства вырастали маленькие, кривоногие демоны. Они тут же начинали драться друг с другом, отгрызая куски и зализывая раны тёплым, чернильным языком.

Дверь открылась.
Вошли не палачи. Вошли два человека в строгих синих комбинезонах с нашивкой «СМК» — Служба Механизированной Казни. У одного в руках был блокнот и ручка.
— Ну что, граждане приговорённые, — сказал тот, что с блокнотом, голосом, напоминающим шум холодильника. — Приготовились? Техническое ожидание составляет шесть часов пятьдесят три минуты. Процедура повешения назначена на 06:00. Рекомендуем использовать оставшееся время для завершения внутренних процессов. Визуализация рая, прощание с родными в мысленной проекции, генерация проклятий в адрес системы — всё это должно быть завершено до сигнала. После сигнала — только физиология.

Ходок поднял руку.
— А пункт пятый? Запах костра — это пункт четвертый. Что идет после?
— После хлеба, согласно каталогу «Хороших мыслей на дорожку», изд. 2047, стр. 45, следует «прикосновение к сучке», — монотонно процитировал человек из СМК.

Человек с блокнотом сделал пометку. Его напарник тем временем достал штангенциркуль и, подойдя к неистовствующему одноглазому, бесстрастно измерил диаметр его шеи, толщину сонной артерии, упругость гортани.
— Объект 1, — доложил он. — Параметры в норме. Фонтан при отсечении головы гарантирован. Высота — до четырех метров. Радиус разбрызгивания — до пяти. Примите к сведению.

Одноглазый, которого измеряли, на секунду замолк, ошарашенный.
— Вы… вы что, тут всех… мерите?
— Стандартный протокол, — ответил человек со штангенциркулем. — Для равномерности распределения зрелищности. Ваши данные уже поступают на табло перед помостом. Зрители любят статистику.

И снова закрылась дверь.
Тишина в камере стала густой, как холодец. Сладкий рай сидячего начал подтаивать, капая на пол липкой патокой. Ходок сел в угол и, закрыв глаза, начал методично  собирать своих сучек. Одноглазый стоял, тяжело дыша. Жизненная сила, не найдя выхода в крике, пошла внутрь. У него начало расти. Сначала выросла дополнительная почка. Потом второе сердце. Потом ещё один глаз на спине. Он смотрел этим глазом на стену и видел в ней бесконечную глубину, уходящую в никуда.

— Эй, капитан, — вдруг тихо сказал ходок, не открывая глаз. — А помнишь, на «Бегущей по волнам»… та самая буря…
— Заткнись, — прохрипел одноглазый, оборачиваясь к нему всеми своими новыми и старыми органами. — Это было не со мной. Это было с тем, другим. Которого уже нет.

И они снова замолчали, слушая, как снаружи, сквозь толщу камня, доносится размеренный, неумолимый стук. То ли часы. То ли палачи всё ещё колотят помост. Колотят, колотят, колотят. Безо всякого смысла. И так до самого утра.



2



Второй, Тот-Кто-Ходит, бормотал. Его бормотание было тонкой белой нитью. Он сматывал её с губ и аккуратно укладывал в карман робы, чтобы собрать «на дорожку». Карман уже был полон, нить выбивалась наружу и струилась за ним по полу

Третий, Прижавшийся, достиг транса. Его колени, прижатые к груди, срослись в единую костяную чашу. В чаше этой плескался рай. Маленький, размером с орех. Липкий. Он смотрел внутрь себя и видел там перламутровых червей, исполняющих танец спасения. Червям для финального пируэта не хватало только одной детали – его мёртвого тела. Они ждали этого со сладким трепетом.



3


Казнь назначена на семь.  Палачи спят, их сны – жирные капли, падающие в миску с борщом.

Одноглазый не спит. Его единственный глаз – белая, кипящая фасолина в раскалённой сковороде черепа. Он прыгает. Прыжок – это вертикальный побег. Потолок камеры – это мокрая простыня неба, приколоченная гвоздями к балкам рассвета. Он орёт. Крики – это деревянные чурки, он швыряет их в будущее, чтобы сложить там костёр, но будущего  никогда не будет.

– Ы-ы-ы-ы-ха-а-а! – выстругивает он рубанком гортани.

Тот, что сидит на полу, прижавшись спиной к стене, уже пострадал. Он пострадал заранее. Его страдание – это тёплый, упругий холодец, залитый в форму его тела. Он видит рай. Рай – это бесконечная чистая портянка, развевающаяся на ветру, и запах махорки, смешанный с запахом манной каши. Чтобы туда попасть, нужно, чтобы твоё сердце вынули через горло ложкой. Он ждёт ложку. Он счастлив.

Другой ходит. Шаги отмеряют квадратные сантиметры гниющего пола. Он бормочет. Бормотание – это сборка мыслей в дорожный мешок.
– Мысли… мысли должны быть кубическими, – шепчет он губами, похожими на две пиявки, занятые взаимовысасыванием. – Чтобы не помялись. Чтобы палач, вынимая их, поразился аккуратности упаковки.

Одноглазый прыгает выше. Его макушка царапает по простыне-потолку. Оттуда сыплется штукатурная перхоть.

Сидящий в аду райского предвкушения вдруг улыбается. Из-под его ногтей сочится молочно-белый свет.
– Ангелы, – говорит он тихо, – они пахнут хлоркой для сортиров. И несут большие, оцинкованные тазы.

Ходящий останавливается. Его дорожный мешок мыслей вдруг становится тяжёлым, мокрым и шевелящимся.
– Не те мысли собрал, – с ужасом понимает он. – Совсем не те.

Одноглазый в исступлении бьётся головой о стену. Словно дятел в древесине вечности.
– Если ему сейчас башку отрубить, – бормочет ходящий, глядя на упругие вибрации шеи капитана, – то кровь ударит в ритме танго. И мы все пустимся в пляс. Нас повесят уже танцующими.

Часы бьют семь. Шесть ударов – это звук падающих в таз мокрых портянок. Седьмой удар – это звук лопнувшей струны на гитаре Бога.

За дверью слышен тяжёлый, сырой топот. Палачи проснулись. Они невыспавшиеся. У них сегодня в плане: повесить троих, починить забор, поставить на квас. Они входят.