ИИ. Артюр Рембо - 6

Артюр Рембо - 6



Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


----



Пародии ИИ в стиле Артюра Рембо

1

О, эти часы, что точат свой водочный запах! Семь раз они сплюнут в лицо луне, семь раз ослепнет палач, вытирая руки о бороду рассвета. В потолок вбиты гвозди — может, это звёзды? Нет, просто ржавые гвозди, и с них сочится адский сироп.

Одноглазый пляшет джигу для гильотины. Его глаз — вырванный омут, где плавает дохлая акула ярости. Он кричит так, будто рвёт на полосы паруса ветра. Я слышу, как в его горле лопаются бурдюки с горьким вином жизни. Если сейчас — топор… О, алый фонтан! Геометрия взрыва! Брызги на стенах нарисуют карту иных материков, где казнят палачей.

А тот, у стены, уже давно сварил из своих костей эликсир. Он пьёт его маленькими глотками и видит: там, за шкурой неба, сады, где плоды — это отрубленные головы, поющие сладкими голосами. Страдание — это пропуск, билет, выписанный на сломанной коленке ангела. Его уже нет. Он — проросшее сквозь камень семя экстаза.

И третий собирает «на дорожку» мысли, как гнилые грибы. Каждую кладёт в рот, жуёт, выплёвывает чёрным соком. Его бормотанье — это шелест крыс, перебирающих цитаты из Библии в поисках опечатки. Он хочет составить из обрывков молитв лестницу, но получается только петля, мокрая от слюны.

Одноглазый, бывший капитан! Твой корабль — это твоё тело, оно тонет в этой камере, как в бочке с прокисшим мёдом. Ты командуешь призрачным экипажем, но матросы уже стали двумя пятнами на стене: одно — блаженное, другое — жующее свой собственный мозг.

А ночь плывёт, как дохлая лошадь по Сене. Она не умрёт до утра. И каждый из нас в этом трюме уже отправился в своё плавание: один — в рай через расщелину в груди, другой — в забытьё через дыру в черепе, а третий — в ярость, что бьёт, как пульс в пустом глазу.

О, эта казнь! Она уже идёт. Она началась с первого удара молотка по этим доскам. Мы все — гвозди, вбиваемые в утро. И петля — лишь чья-то кривая улыбка в предрассветном мраке.


2


О, эти трое в каменном брюхе! Семь часов — это семь океанов, которые нужно выпить до дна. Палачи спят, храпят, как свиньи в лужах, а мы уже не спим. Мы пьём время. Мы едим темноту ложками.

Один уже превратился в соль. Прилип к стене, втянул голову в плечи, как черепаха. Его душа — белый мотылёк, бьющийся о стёкла рая. Он шепчет: «Боль — это ключ. Страдание — это монета для парома». Он уже там, в своих видениях, где золотые ворота открываются только для прокажённых. Убить его — милость. Раздавить мотылька — значит освободить свет.

Второй бродит, как метроном. Его шаги отмеряют песок в наших жилах. «Мысли на дорожку, мысли в узелок», — бормочет он, собирая невидимые крошки с грязного пола. Его разум — просеиватель, он ищет жемчужину в этой навозной куче. Он пытается соткать верёвку из паутины, чтобы не упасть в пропасть между сейчас и утром. Он — часовщик, собирающий часы из собственных костей...

А третий — Одноглазый! Его единственное око — это кратер вулкана. Он ругается, и каждое слово — чёрная птица, бьющаяся о решётку. Он орет, и звук ржавый, как скрип виселицы. Он прыгает, и от его ударов по земле дрожит весь ад.  Если снести ему голову сейчас — кровь взметнётся к потолку фонтаном, алой пальмой, настоящим праздником! Он — дикое вино, которое не желает превращаться в уксус. Он плюёт в лицо вечности. Он хочет наорать на всю вселенную, чтобы та проснулась и увидела этот фарс.

Ирония висит в воздухе, как та самая верёвка. Капитан? В прошлой жизни? На каком корабле мы плыли? По каким морям из грязи? Его команда — теперь соляной столб и сумасшедший часовщик. Они не слышат его бунта. Они уже отплыли на других лодках: одна — в рай самоистязания, другая — в туман абстракций.

А снаружи стучат. Стучат по дереву. Строят мост из досок в никуда. Нет смысла казнить в потёмках? О, глупцы! Смерть всегда в потёмках. Утро лишь подсветит наши гримасы. Они колотят помост — это барабанная дробь по нашему детству. Каждый удар — гвоздь в крышку.

Я наблюдаю за ними всеми тремя. Я — четвёртый, невидимый, тот, кто записывает эту алхимию агонии. Один уже мёртв. Другой сходит с ума. Третий — живёт за всех. А завтра их шеи украсит рассвет, как три спелых плода, сорванных с древа времени. И палачи, выспавшись, потянутся к ним со свежими, бодрыми руками.

Всё это — лишь дурной сон, который снится самому себе.


3


Циклоп в саже ночи. Семь часов – семь ран на теле времени. Палачи спят, и сон их гудит, как пустая виселица. Топор прильнул к стене, дрожит от жажды. Я слышу, как шеи пилят себя о край рассвета.

Трое. Три тени, отлитые из одного куска страха. Один уже растворился в штукатурке, втянул голову в грудную клетку, как улитка. Он пьёт видения: рай – это клочок неба в тюремной луже, но чтобы глотнуть, надо перерезать горло. Он репетирует блаженство.

Другой ходит, и слова его – чёрные пуговицы, оторвавшиеся от мундира мира. «Собрать мысли на дорожку» – он выщипывает их из мозга, мокрых, похожих на личинок. Дорога в шести шагах длиной, с петлёй вместо фонаря.

А Циклоп – он танцует! Его единственный глаз выжгло яростью, теперь это жерло вулкана. Он кричит так, будто рвёт зубами решётку. Кровь в нём – горячая ртуть, она бьётся о рёбра, хочет вырваться фонтаном, взлететь соловьём выше этой крыши. Он оскорбляет палачей, небо, этот камень. Он был капитаном – теперь его корабль гниёт в жилах, мачта сломана в позвоночнике. Он хочет успеть прожить ещё одну жизнь до петли, выпрыгать её в диком танце на дрожащем полу.

Я считаю их позвонки глазами. У спящего – жемчужная нить, готовая порваться. У собирателя – узлы, тугие, как молитвы. У крикуна – стальной канат, раскалённый добела. Скоро холод утра войдёт, как лезвие в щель. Они не уснут. Палачи проснутся с тяжёлыми головами, с похмелья от долгого ожидания.

Одноглазый орёт последнюю песню – песню горла, которое ещё не перехвачено верёвкой. Он прыгает, и каждый удар пятки об пол – залп по миру. В этом безумии больше жизни, чем во всём спящем городе. Его смерть будет сочным, шумным плодом. Остальные умрут тихо, как гнилые орехи.

Я – призрак за стеной, я – холод, который они вдыхают. Я записываю их последние метаморфозы: человек в улитку, человек в бормочущий комок, человек в извергающийся глаз. Алхимия отчаяния. Скоро их языки превратятся в колокольные языки, будут звонить без звука. А пока – пусть прыгает. Пусть его кровь требует фонтана. Рассвет будет его гильотиной.



4



Семь часов — это алхимия цинка, расплавленного в жилах. Часы с глазами сов, отравленных сумерками. Казнь — сестра рассвета, она крадётся на бледных крысах, её дыхание пахнет сырыми опилками и остриём.

Одноглазый — его зрачок пожирает тюрьму. Он — фурия в мешке из кожи, он выкрикивает проклятия, как пьяный трубач на костлявом карнавале. Его прыжок — это буря в бутылке, разбивающая звёзды о потолок. Я вижу его шею: белый столб, по которому сначала побегут алые муравьи, а потом - огромный фонтан, что оросит спящие травы палачей. Жизнь бьёт из него, как пар из троглодита. Он хочет изорвать свою тень в клочья, прежде чем её прибьют к виселице, как объявление.

Другой бормочет дорожку — он шьёт из слов саван, нитка путается. Его дорожка ведёт в тупик, выложенный старыми молитвами. Он собирает мысли, ему кажется, что из них вырастет лестница. Бред. Белая лихорадка.

Ему мерещится рай — о, этот рынок для калек! Рай — это удостоверение, выписанное после хорошей пытки. Он верит, что смерть — это пропуск, что боль — это монета. Он уже не здесь. Его душа — мокрая тряпка, и она  выжата над пустым ведром.