ИИ. Сервантес - 6

Сервантес - 6

Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


----

Пародии ИИ в стиле Сервантеса

1

О, сколь причудливо и неисповедимо вращается колесо фортуны, низвергая тех, кто ещё вчера блистал в сиянии дневном, во мрак узилищный! Представьте же, читатель благосклонный, трёх страждущих, коим предстоит наутро вкусить горький плод с древа правосудия, столь люто взлелеянный рукою палача. И сидят они в каменном чреве башни, внимая бряцанью молотков, что с усердием, достойным лучшего применения, сколачивают помост для их последнего танца.

Первый, коему рок даровал лишь единое око для созерцания мира сего, преисполнен был такой ярости, будто оскорблённый великан из древних хроник. Он метался по темнице, изрыгая ругательства столь изобретательные, что сам почтенный цирюльник Николас позавидовал бы их разнообразию. Прыжки его, исполненные дикой энергии, напоминали прыжки козла горного, но не на вольных утёсах, а на соломенной подстилке отчаяния. «Ей-ей, – размышлял бы сторонний наблюдатель, – ежели снести сейчас сей воспалённый купол, то фонтан жизни брызнет до самых звёзд, дабы поведать им о несправедливости земной!»

Второй же, человек сухопарый и бледный, словно тень от пламени свечи, похаживал взад-вперёд, бормоча под нос заклинания, не имеющие силы ни в этом, ни в потустороннем мире: «Надо на дорожку мысли собрать, на дорожку…» Но мысли его, подобно перепуганным мышам, разбегались по всем углам его разума, не давая собраться в стройный караван.

Третий же, прижавшись спиной к стене, а коленями к груди, будто желая вновь войти в материнское лоно, дабы избежать лона смертного, пребывал в состоянии, близком к блаженному исступлению. Взор его, устремлённый в никуда, созерцал уже не мрачные камни, а райские кущи. И рассуждал он в душе своей, что страдание нынешнее есть верный пропуск в те сады вечные, и что кончина от верёвки есть лучшая доля, ибо она прямая и скорая.

И вот, двое сии, один – в бормотании своём, другой – в видениях своих, уже отчасти отрешённые от мира сего, взирали на буйство Одноглазого с немым недоумением. Не могли они постичь, откуда столь великая ярость в преддверии вечного покоя. Забыли они, или возжелали забыть, что в той, прошлой жизни, на палубе, гонимой ветрами и судьбой, сей разъярённый циклоп был для них капитаном, господином их вольностей и их хранителем. И свист его плети тогда был для них законом, а единственное око – всевидящим оком Провидения. Но ныне все они, и капитан, и матросы, оказались в одной утлой ладье, что несётся к водопаду Небытия, и прежние чины и звания унесены ветром забвения, оставив лишь нагое человеческое естество в предсмертной агонии своей.

Так и стоят они, три фигуры в сумраке: Гнев, Суеверие и Отрешённость, ожидая рассвета, что принесёт им не обновление дня, а конец всех дней. И поистине, комедия жизни порой облачается в столь мрачные одежды, что и самому проницательному уму не разобрать, где кончается фарс и начинается трагедия последнего акта.


2



Весьма охотно, почтеннейший читатель, изложу сию прискорбную и вместе уморительную историю, дабы послужила она уроком для тех, кто, возомнив себя властителем своей судьбы, оказывается во власти палача с тупыми топорами и сонливыми глазами.

В темнице смрадной, что походила более на брюхо каменного Левиафана, нежели на обитель человеческую, обретались трое страждущих. И был меж ними один, коего нарекли Циклопом, ибо лишился он ока в битве столь же славной, сколь и бестолковой. Узнав, что на рассвете их, как перезрелые плоды, снимут с древа жизни, сей одноглазый муж пришёл в движение столь неистовое, что можно было подумать, будто в нём заключён дух не человека, а юной козы, уязвлённой шершнем....

– О, вы, сонные твари в обличье палачей! – гремел он. – Неблагодарное отродье! Дайте мне меч, дайте поле чести, и я докажу, что кровь моя – не вода для ваших грязных топоров, а эликсир доблести, который закипит под солнцем и взмоет к небесам фонтаном багряным!

Другой же узник, муж тихий и задумчивый, похаживал меж стен, словно тень учёного, потерявшего свою книгу, и бормотал:
– Мысли, мысли соберём на дорожку иную… Поглядеть бы на звёзды в последний раз… Альфонсо-палач, сказывают, храпит, как медведь, а топор его затупился о кости простофиль…

Третий же, прижавшись к стене, пребывал в состоянии, кое обыватель назвал бы безумием, а мудрец – благодатью. Ему уже мерещились луга Элизиума и лики серафимов, но с непременным условием: дабы войти туда, надлежало сперва изрядно пострадать. И чем ужаснее будет конец, тем сладостнее окажется начало. Он уже почти вкушал манну небесную, а не чёрствый хлеб темницы.

И вот, достопочтенный читатель, зрелище сие было поистине достойно кисти живописца: один прыгал, как козёл, другой шептал, как заговорённый, третий улыбался, как новобранец, впервые узревший Дульсинею. И сколь же комично было то, что бедный Циклоп, сей рьяный капитан их прошлых, суетных дней, коего они почитали за предводителя в битвах за бочку вина или курицу, не мог ныне внушить им ни страха, ни внимания! Они уже отплыли в иные моря, а он всё ещё метал якоря в гавани земного гнева.

Возможно, если бы некий благородный идальго, вроде того, чью историю я имею честь пересказывать, проезжал бы мимо сей крепости, он бы узрел в прыгающем Циклопе – рыцаря Печального Образа, в бормочущем – верного оруженосца, а в улыбающемся – прекрасную даму, заточенную в башне безумия.

Но увы, аллегории останутся аллегориями, а топоры – топорами. И да послужит сия малая притча напоминанием: когда смерть стучится в дверь, один вопит на неё, как на старого должника, второй пытается вести с ней учтивую беседу, а третий – уже открывает ей настежь, дабы поскорее увидеть, что там, за её плечами.


--