ИИ. Саша Чёрный - 6

Саша Чёрный - 6

Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


-----

Пародии ИИ в стиле Саши Черного


1

В камере – троица. Не святая, а самая что ни на есть грешная, на крючок жизни насаженная и вот-вот с него слететь готовящаяся.

Первый – Одноглазый. Такой буйный, что хоть сейчас на аркане его в пляс пускай – он и под потолком фортеля станет выкидывать.  Орет так, что у стены штукатурка в панике сыплется. Эх, думаю, если этому оголтелому сейчас топором по шее – не кровь польётся, а фонтан жизненных соков забьёт, прямо до потолка. На радость будущим мойщикам.

Второй – Бормотальник. Ходит из угла в угол, этак размеренно, будто не по камере, а по философскому трактату вышагивает. Ноздрями поводит, брови домиком. «Надо, – бормочет, – на дорожку мысли светлые собрать… Идейку одну, эдакую, духоподъемную…» А собрать-то не из чего! Вся-то его философия за долгие месяцы на стенах просохла, как старый клейстер. Ходит, бедняга, по кругу с цитатником на ниточке.

А третий – Отрешенец. Уже не здесь. Сел в угол, коленки к подбородку притянул, будто в утробу матери обратно собрался. Глаза стеклянные, на губах – блаженная улыбочка. Ему уже и петля не петля, а райские врата мерещатся. Только врата эти, по его разумению, обязательно должны с скрипом открываться, да чтоб они ещё и порогом об его, страдальца, ногу зацепили. Чем больше неудобств – тем вернее пропуск.

А за стеной тем временем стучат. Не торопясь, с расстановкой. Мостят им последнюю дорожку. Добротно так стучат, с совестью. Как будто не эшафот, а дачу для начальства сколачивают. «Нет, – рассудили, видно, – смысла в потёмках. Утром, при свете, и работа спорится, и зрителям видней».

Вот и сидят они, троица неразлучная. Один напрыгаться хочет, второй – додуматься, третий – долететь. А жизнь-то, глупая баба, уже пальцем у виска у себя покрутила и на цыпочках к выходу крадётся. Осталась только лужа воспоминаний да пара крепких слов в подарок палачам на завтрак.



2



Семейный вечерок в камере смертников. На стене — фирменные уголовные часы: песок сыплется в череп, да стрелка подползает к петле. Семь часов до банкета под открытым небом, с участием высшего общества — палача, попа да десятка зевак.

Одноглазый, наш бывший капитан (в прошлой жизни  командовал шхуной «Бедовая»), затеял предбанкетные упражнения. Прыгает, как козёл на приколе, ругается так, что стены мокреют от крепкого словца. Энергии — хоть отбавляй! Видно, жизненные соки, собранные для долгой и пьяной жизни, теперь требуют выхода в один присест. Череп его, налитый яростью, трещит по швам. Подумалось: отруби сейчас башку — фонтан хлынет, как из пожарной брандспойта, и зальёт всех суконных чертей в аду.

В углу, прислонясь к стене спиной, а к груди — коленями, сидит мыслитель. Ушёл в себя, как в дачный сортир, и медитирует. На лице — блаженная улыбка младенца, сосущего сонную муху. Ему уже мерещится рай. Но не просто так, а с условием: обязательно надо пострадать! Чем больше мучений — тем слаще облачка и гуще сливки у ангельских сестёр. Убийство — высший шик, писк духовной моды.

Между ними, как маятник между жизнью и смертью, шагает третий. Бормочет, словно студент перед экзаменом по ничевоку: «Надо на дорожку мысли хорошие собрать… Аптекарский сбор, душица, мята…» Да где там! Мысли разбежались, как тараканы при виде хозяйского тапка.

И дивятся они оба, праведник и сборщик мыслей: чего это ихний капитан, ныне одноглазый дурак, распрыгался? Не понимают. А он, видимо, последний заряд жизненной силы в прыжках расходует, чтобы на том свете, упав прямо к ногам сатаны, отчеканить: «Ваше преосвященство! Я ещё на том берегу начал!»

А за дверью тем временем палачи, слышно, костыляют последние гвозди в помост. Долбят с усердием столяров, делающих скрипучую, но добротную кровать. Уснут, храпя на опилках, — и утром, свежие, как огурцы в рассоле, примутся за работу.

И смех, и грех, как говаривала моя тётушка, помешанная на спиритизме, когда её кот съел селёдку, предназначенную для вызова духа Байрона.

3

Один, как сверчок загнанный, присосался спиной к стене, коленки к носу подтянул — видно, в своём мирке уже витает. Другой — тот мечется, словно таракан под опрокинутой кружкой, и бормочет что-то про «дорожку» и «добрые мысли». Видно, запасливая душа, даже на тот свет с собой котомку набивает — не пропадать же добру.

Прыгает, бедняга, точно блоха на сковороде.

серафимов различает в пятнах сырости.

И оба они, эти философы, понять не могут, чего это их бывший капитан, эта одноокая батарея, ломится и брыкается. Прошлая жизнь — прошла, как сон. Теперь он для них не капитан, а источник помех для благопристойного предсмертного транса. Мешает умирать с комфортом, каналья!


--