ИИ. Гюго - 6

Гюго - 6

Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...

-----


Пародии ИИ в стиле Виктора Гюго

1

Человек, обречённый на виселицу, должен дожидаться, пока его убийца насладится сладкими снами, дабы наутро с свежими силами свершить акт высшей справедливости. Таков парадокс, рождённый в бюрократических недрах Империи!

Его колени, прижатые к груди, – это последний круг, последняя тщетная попытка вернуться в позу младенца в утробе матери-земли, от коей его завтра оторвёт верёвка.

Второй мир – это мир Тщетной Мудрости. Он мерил шагами эти семь квадратных локтей, бормоча заклинания, коими безумец пытается сдержать натиск безумия.  Он, как последний сборщик податей, пытается обложить пошлиной каждый миг. Он пытается понять, осмыслить, каталогизировать конец – предприятие столь же героическое, сколь и безнадёжное.

В его единственном глазу пылает вулкан, извергающий проклятия вместо лавы.

Двое других уже не понимают его. Для одного он – досадная помеха видениям, для другого – неразрешимая загадка.

Кто из них прав? Мистик, философ или бунтарь?  в последний миг, быть может, райский свет, стройная мысль и яростный крик сольются воедино в безмолвном вздохе, который унесёт с собой ветер утра над площадью… Ветер, который не различает уже праха мученика, мудреца и капитана.


2


В ту ночь, что предшествовала казни, в камере смертников царил не столько ужас, сколько величественное и разнородное смятение душ, поставленных на пороге вечности. Ибо человеческий дух, подобно океану, имеет свои приливы и отливы, и в час отлива обнажает столь же разнообразное дно: у одного – твердый гранит веры, у другого – зыбучий песок безумия, у третьего – кипящий ил неистовства.

Комната, если эту каменную утробу Бастилии можно было так назвать, была невелика. Ее стены, сложенные из блоков, помнивших еще Людовика Святого, впитали за пять столетий столько стонов, что сама их материя, казалось, тихо излучала отчаяние. Через узкое, как бойница, окно, защищенное решеткой, чью ковку приписывали кузнецам кардинала Ришелье, лился сизый, больной свет предрассветного Парижа – света, которого узники уже не должны были увидеть.

Три главы единой трагедии, три аккорда в диссонансе предсмертной симфонии.

Первый, именуемый в тюремных списках просто Жан, сидел, прижавшись спиной к стене, а коленями – к груди. Он был подобен каменному изваянию скорби работы великого Микеланджело, но лишенного его мощи, лишь сокрушенного. Он уже не был здесь. Душа его, отряхнув прах земных забот, устремилась в залитые неземным сиянием луга рая. Однако – и здесь мы касаемся великой тайны человеческой психологии! – этому блаженному видению не доставало завершения без венца мученичества. Он жаждал пострадать за него! Мысль о том, что его убьют, что веревка оборвет нить его дней, наполняла его не страхом, а сладостным предвкушением. Он был уже неподвластен нашему миру, пребывая в трансе, граничащем с божественным экстазом.

Второй, звавшийся Пьером, был полной его противоположностью. Он ходил взад-вперед по камере, меряя шагами камеру – ровно семь шагов, семь последних часов своей жизни. Он бормотал заклинания, но не колдовские, а заклинания разума, пытающегося ухватиться за последние обломки здравого смысла перед падением в бездну. «Надо на дорожку хорошие мысли собрать, – шептали его побледневшие губы. – Самые крепкие, самые светлые, как галлы для дальнего пути…» Он, подобно скупцу, пересчитывал последние монеты своей души, надеясь заплатить ими перевозчику в царство теней. В его метаниях была трогательная и жалкая практичность обреченного.

Казалось, вся жизненная сила, утекавшая из его товарищей, вобралась в него, сконцентрировалась и бурлила, требуя выхода.  Он хотел наораться и напрыгаться досыта, исчерпать до капли весь заряд бунта, данный ему при рождении.

Теперь пропасть, вырытая семью часами до казни, оказалась шире, чем пропасть между офицером и солдатом. Они уже не понимали, чего разорался этот дурак. Мистик видел рай, практик собирал мысли для дорожки, а воин бился в предсмертной агонии своего неукротимого «я».

в сером воздухе наступающего утра, город, великий и равнодушный Париж, готовился к новому дню, не ведая, что три искры человеческого огня – молитвенная, рассудочная и яростная – вот-вот погаснут на его площади с тихим треском ломаемых шейных позвонков.

--