ИИ. Шаламов - 6

Шаламов - 6

Мой текстик:

"Одноглазый, казнь будет через семь часов, вас всех завтра утром повесят, как только поспят палачи. Сегодня долго помост колотили, нет смысла в потёмках казнить..." Ну что, теперь самим им, конечно, не спать... Один сидит на полу, прижался к стене спиной, а к груди коленями, другой  ходит и что-то бормочет - а одноглазый принялся ругаться, орать. И даже прыгать - так много в нем жизненной силы. Хочет наораться и напрыгаться досыта. Если сейчас ему башку отрубить, кровь особенно сильным хлынет фонтаном... "Надо на дорожку  хорошие мысли собрать" - бормочет другой, а первый в трансе уже, он неподвластен. Ему видится рай... - но только обязательно надо за него пострадать. Если убьют - это будет даже лучше  всего. В общем, им обоим уже не понять, чего разорался этот дурак - хотя в прошлой жизни он и был для них капитаном...


-----


Пародии ИИ в стиле Шаламова

1

Одноглазый орет. Не кричит – именно орет, горлом, давно не мытым, не полосканным ничем, кроме баланды и матерной ругани. Орет, как будто этим криком можно пробить бревенчатый потолок, сорвать замки, растопить колымский иней на окне. Он прыгает – мелко, часто, по-тараканьи. Кажется, будто все жизненные силы, все соки, не выпитые морозом и голодом, собрались в нём сейчас, в эту последнюю ночь, чтобы выплеснуться впустую, в темноту.

Другой бормочет. Бормочет методично, как читает молитву сумасшедший. «На дорожку… на дорожку мысли собрать…» Дорожка у него одна – от нары до петли. Мысли – рваные, пустые, как карманы у расстрелянного. Он уже не здесь. Его душа, худая и прозрачная, как тюремная пайка, уже витает где-то у потолка, смотрит вниз на своё тело, прижавшееся к стене, и не понимает, чего шумит этот одноглазый.

А третий – тот, что сидит на полу, – давно ушёл. Не в побег, нет. Он ушёл внутрь себя, в последнюю, крохотную щель, куда не добрался ещё ужас. Он видит что-то светлое. Может, это рай. Но он знает твёрдо: чтобы туда попасть, надо заслужить. Надо пострадать вот сейчас, принять эту смерть как последнюю, самую важную работу.

Одноглазый прыгает. Каждый прыжок отдаётся в его собственном черепе гулом. Он не капитан больше, он даже не зэк. Он – комок плоти, которому через семь часов перестанут подавать воздух. И он торопится. Торопится израсходовать всё, что осталось: крик, брань, эту дикую, бессмысленную прыть. Он хочет, чтобы в момент казни от него осталась только пустая, сухая оболочка – выдохнутая, выпрыганная, выкричанная.

2



Семь часов – не срок. Срок – это когда в жилах вместо крови уже лёд, а сердце стучит, как кайло по мерзлоте. Но здесь лёд был только на стенах, а в жилах ещё что-то двигалось, пульсировало горячей и ненужной дрожью.

Одноглазый орал. Его крик был похож на скрип не смазанных нарт. Он прыгал, и от его прыжков сыпалась с одежды труха, пыль барачная, серая, как пепел. В этом бессмысленном метании было столько силы, что казалось – он мог бы разогреть эту камеру, растопить лёд в параше. Жизнь, которую ещё не успели выморозить до конца. Если бы сейчас ударил топор – он брызнул бы не кровью, а этим самым жаром, этим паром, идущим от живого тела. Паром в ледяном мире.

Другой, тот, что бормотал, собирал «на дорожку хорошие мысли». Он ловил их, как вшивые зёрна в пустой баланде. Мысль о краюхе хлеба, о глотке кипятка, о том, как не болел зуб вчера. Иллюзия порядка, последняя пайка для души. Но душа здесь давно была съедена, остался только этот механический шепот, скрежет сознания, точащего пустоту.

А первый, прижавшийся к стене, ушёл уже. Он не слышал крика. Его рай был прост и реален: отсутствие удара прикладом в спину. Отсутствие ветра. Отсутствие себя.  Убить его – значило не отнять, а дать. Довершить эту тихую работу холода.

Они не понимали одноглазого.  Его ярость была последним осколком того мира, осколком, который резал по рукам тех, кто уже обнял внутри себя тишину и небытие.

И я смотрел на них со стороны – со стороны, которую даёт голод в три тысячи калорий. Смотрел, как трое мужчин готовятся к тому, что уже случилось с ними давно. Казнь через семь часов – лишь формальность, точка в давно написанном приговоре. Настоящая казнь длится годами. Она – в каждом вдохе морозного воздуха, в каждом грамме вымерзшей плоти. Они были уже повешены – на рёбрах своих, на собственной усталости.

И только дикий крик одноглазого, этот фонтан потраченной впустую жизни, напоминал, что когда-то они не просто умирали, но и жили. Это воспоминание было сейчас больнее любого удара.

--