Полотно Чу Ко

Третью жизнь я провёл в джунглях Вьетнама. Кваканье лягушек и стрекотание цикад вносило особый шарм в размеренную повседневность. Греясь на прибрежных камнях Меконга, я улавливал малейший плеск вёсел, перешёптывания женщин, стирающих в реке бельё, обрывистый звон мотыг, доносящийся с рисового поля, беззаботный детский смех. До поры до времени меня обволакивало только запахами тёплой рисовой каши и дымом очага, где трудолюбивая деревенская ткачиха Чу Ко — моя хозяйка, жгла рисовую шелуху, готовила обеды и целыми днями ткала то льняные, то хлопковые ткани. Она варила самый вкусный рыбный соус, и ни о чём плохом никогда не думала, пока не начала рваться другая, невидимая ткань запахов, звуков и доверия.
В деревню пришла война.
Запах мокрого риса с полей, смешанный с цветами франжипани и нагретой земли, молниеносно улетучивался. Когда деревню бомбили впервые, я почувствовал не просто разрушение окрестных домов. Я чувствовал разрушение внутреннего мира моей Чу Ко, чьи тёплые, узловатые пальцы, самые нежные и ласковые, стали пахнуть гарью, слезами и ужасом.
Что может быть страшнее нарастающего гула американских истребителей, тогда я и представить себе не мог. За всё время вьетнамской войны не было ничего чудовищнее низкого, вибрирующего звука, от которого сжималось всё внутри. Даже сухой треск стрельбы штурмовой винтовки был не так страшен, но порой мне и оглушительная тишина после бомбёжки казалась страшнее любого шума.
Без советских солдат не обошлась и эта история.
Крыши непострадавших хижин пальмовыми листьями ловили солнечные лучи. Я искал в мангровых кронах птичьи гнёзда, а в джунглях высокие белые люди в полумраке искали место для обустройства лагеря, и я, конечно же, опять пошёл на разведку.
«Призраки», так советских военных позже называл учитель Данг, наш почтенный сосед и добрый друг Чу Ко, вели себя как секретные гости-союзники. Они старались оставаться незамеченными, никому не мешать и чему-то учили вьетнамских солдат. Но для меня они не были призраками, и я с любопытством наведывался и в их лагерь, и на засекреченную позицию зенитно-ракетного комплекса. Учитель Данг говорил местным жителям, когда они собирались по вечерам у старого баобаба молиться богине-матери Мау, что советские солдаты принесут мир в наши дома, но ещё долго я каждое утро видел страх в глазах Чу Ко, когда молодые юноши перед работой в поле шли проверять не заминировано ли оно. Её молитвы у алтаря стали тише и отчаяннее. Она верила, что деревня выстоит, выживет, и вплетала свою веру между льняных нитей будущих одеял.
Подполковник Василий, один из «призраков», тоже верил, что миру быть. Днём он учил местных солдат сбивать американские самолёты, а по вечерам сидел на корточках у пагоды, курил из бамбукового мундштука то Тук Лао — едкий, как перец, то сибирскую махорку, привезённую из Новосибирска в годовалом запасе, и тосковал по Родине.
Он рассказывал мне о берёзах и соснах, о льдах на реках, о снеге, о том какая плотва клюёт на перловку, а какая на хлебный мякиш, и было в этих монологах всё от любви до горечи разлуки. А меня он называл «Барсик», несмотря на то, что я был камышовым котом по кличке «Биен».
В лагерь каждый день привозили ящики с красными звёздами. В них было наше спасение и возможность отстоять суверенитет. Советские офицеры и вьетнамские расчёты работали как единый механизм, как часы «Победа» на руке Василия. Он и жестами, и с помощью переводчика объяснял, как наводить ракеты, и вьетнамцы слушали его как старшего брата. И так изо дня в день. Изнурительный труд на вьетнамской земле, в чужом влажном климате, вдали от родного дома, по которому он так скучал.
Фантомы — американские самолёты-истребители, не давали нам жить спокойно. К ужасу местных жителей, воздушная тревога стала обыденным событием. Невероятное напряжение царило во всей деревне и за её пределами.
Учения «призраков» продолжались, и я стал невольным свидетелем того момента, как сын учителя Данга — крестьянин Ли, буквально грудью отстранил Василия от прицела и сам поймал цель. Раздался тягучий грохот от пуска ракеты, и в небе над рисовым полем, словно сбитое солнце, запылал огненный шар. Истребитель был повержен. Василий, не сдерживая радостных эмоций, поднял меня, пригвождённого к земле, и закричал на русском: «Барсик, ты видел? Ли отомстил и за твой дом тоже!»
Мстили, верили, ждали, а я наблюдал, как Чу Ко каждое утро зажигала благовония на алтаре предков, как учитель Данг пил чай со стариками, как все вмесите от мала до велика выходили на рисовые поля, как по вечерам женщины готовили бамбуковые циновки для сна, как все прятались в земляные щели, когда снова над нами пролетали истребители, как боялись танков и бульдозеров, как менялась деревня.
Вскоре рисовые поля становились ловушками для врага, тропы вели в засады. Моя деревня с приходом русских стала одновременно и приманкой, и оружием.
Однажды Василия, который учил вьетнамцев летать на МиГах, сбили. Чутьё мне подсказывало, что он удачно катапультировался в джунгли, но страх за жизнь советского военного не прекращал одолевать. Ведь я настолько прикипел к нему душой, что был почти уверен, что Василий в целости и невредимости вернётся домой, туда, где плотва клюёт на хлебный мякиш, где рыболовные снасти дожидаются его крепких рук, пропахших рисом, мазутом и табаком. Мне чудился скрип его удочки. Я даже представлял запах той другой, чужой холодной воды. Поэтому Василий должен был спастись, иначе не было бы мне утешения ни на солнечном пороге Чу Ко, ни в её ласковых руках, и я, конечно же, отправился на поиски.
Я нашёл Василия первым. Он бредил рыбалкой, соснами, говорил о родном доме, о матери, а я носился между ним и тропой, издавая отрывистые, тревожные звуки, будто созывал всю деревню на пожар. Я звал на помощь Ли, который бежал за мной как угорелый по неприметным тропам.
Везде была кровь.
Ли принял решение перенести Василия в деревню. На помощь подоспели наши местные крестьяне, и благополучно перенесли Василия в дом моей Чу Ко. Не потому что поняли меня с полу взгляда, а потому что её дом был ближе к джунглям.
Чу Ко ухаживала за Василием, как за сыном. Он долго не приходил в сознание, тяжело дышал, и его сердце стучало, как бронзовый барабан в час погребального ритуала. Пальцы стали холодными, я лежал рядом, согревая поочередно его руки, ведь где-то там далеко-далеко его ждёт удочка, речка, лёд, Новосибирск… Я лёг ему на грудь, отдавая своё тепло, как когда-то, когда моя Чу Ко простудилась и с трудом дышала, а наша вьетнамская ночь была холодной, пусть и не настолько холодной, как дни и ночи в Сибири.
Шли дни, недели, война заканчивалась, и советские специалисты по ракетным установкам уезжали так же тихо, как и появились. Пришло время и Василию собираться в путь.
Я не люблю долгих прощаний, но мне не хотелось его отпускать.
На память Василий оставил мне погон подполковника, с позеленевшими от пота и влаги звёздами. Я принёс этот погон на алтарь предков, а учитель Данг, взяв его в руки, сказал: «Русские пришли нам на помощь с другого конца света, и мы это запомним». И я запомнил.