Колдун

Смотри,

 

как за влажным окном машины,

запотевшим, скрипучим, белесым,

 

снег

и тишина

 

стали всем миром,

уместившимся между капель на стекле;

и красота

 

в свалившемся снеге с тяжёлых мохнатых лап

старых елей,

ничего не показывает и не шепчет,

а просто существует сейчас

и здесь.

 

И дальше

по рыхлой лесной дороге,

разлетаясь пухом на повороте,

ни звука не издаст, ни скрипа,

ни тенью не проскользнёт по краю зрения;

 

чтобы тебе одному в салоне

и страшно стало, и одиноко,

и выйдя наружу, наконец-то, чтобы

на мгновение задохнулся бы в белом холоде,

в февральской влаге и солёном воздухе,

 

и в тишине.

 

И медведь,

наблюдавший за тобой из бурелома и сугробов,

чёрным глазом впитывал твоё недоумение

и страх,

и смотрел будто бы сквозь тебя, и глухо рычал.

 

Испугал. Надо же, испугал, - ты бормотал, чертя на стекле

число 365 и знак бесконечности. - Вот тут-то я тебя и съем,

а не ты меня.

Потому что я хитрее...

Нет.

Потому что страшнее и злее.

Я вижу, что ты божество, одичалое по лесам,

ты же во мне не видишь ничего, кроме

кровавого куска свежего мяса.

 

"Бум!" - пальцем указательным по лобовому стеклу.

Бум! Бум! Аум!

Прочь от меня! Иди, куда мои глаза глядят

и куда летит заклятие!

Чтобы понеслось по-над тёмной колеёй,

поворачивая мир с ног на голову. "Бум!"

Оглянись!

Медведь за тобой идёт, чтобы кишки выпустить.

"Шух" - упал влажный снег с еловых лап

и из тишины, оглохшей вдруг, перед лицом

медвежья пасть.

 

Забери мою смерть, она моё подношение

богу озёр, мёда и деревьев - медведю,

через чужую душу и молодое тело человечье.

Слышишь,

как хрустит костями и топает по алому снегу,

ревёт и дышит?

Вот теперь в глазу зверином вместо меня

сейчас и всегда

чёрная-пречёрная пустота снежного Кришны.

 

Аум!

 

А я сяду в машину и уеду из белого леса

в имперский каменный город,

расплатившись за русскую кали-югу свою - календарным рабочим годом.