«Мы в мире странники, и путь наш — через ночь…»
— Николай Гумилёв
Я думал — вверх, но вниз вёл каждый шаг,
Терялась нить на каменной дороге;
Я шёл во мрак, и мрак во мне иссяк,
И вот мой шаг застыл вдруг на пороге.
Я видел молча, как копали прах,
Как лопасть резала земную глину;
Я знал: возврата нет в земных путях —
Но есть ли путь иной - глас сквозь пустыню?
Мне дел иных не дано на земле.
О, лучше б мне не быть ничьей судьбою…
Но мать стоит одна в холодной мгле,
Когда уходит сын во тьму без боя.
Никто от смерти не уйдёт, как дым,
Она стоит у входа, как привратник;
Но в ней — не только тлен, но тайный гимн,
Как в чёрной глубине — огонь возвратный.
Вот плоть моя — возьми её, как долг;
Мне холодно — я жажду не покоя:
Пусть ночь сожмёт, как ледяной облог,
Я всё равно ищу следы тепла живого.
Всё рушится: и кость, и плоть, и власть,
И горы падают в пылающие горны;
Но сквозь распад, сквозь тление и напасть
Горит внутри огонь, незримый и упорный.
И крик в ночи — безмолвия разлом,
Пронзает своды гибнущего мира;
Но тишина стоит за этим сном —
Как свет, что ждёт за гранию эфира.
Предчувствие иного
© Copyright: Мартель Этранже, 2026
Свидетельство о публикации №126013101715
Свидетельство о публикации №126013101715
Рецензии
Стихотворение сразу задаёт честную траекторию: ожидал подъёма — получил спуск. И это не просто “настроение”, а философская пружина текста: человек идёт, напрягается, надеется на вертикаль, а реальность упорно ведёт вниз — к земле, к праху, к границе. Отсюда возникает главный нерв: если земной путь упирается в необратимость, существует ли “иной” — и что вообще значит “иной”?
Сильнее всего работает композиционный момент “порога”: шаг застыл — и вместе с ним застывает читатель. До порога мы ещё “в движении”; на пороге движение превращается в смотрение. Дальше идут кадры, почти кинематографичные: “копали прах”, “лопасть резала глину”. Эта конкретика важна: автор не позволяет метафизике улететь в чистую абстракцию — она держится на ощупи земли, на тяжести глины, на холоде.
Очень точный поворот — строка про мать: “мать стоит одна… когда уходит сын во тьму”. Тут текст делает шаг от личного опыта к этической высоте: смерть — не только мысль о себе, это рана другого, оставшегося в мире. И благодаря этому тема “иного пути” звучит не как любопытство к загробному, а как попытка найти смысл, который выдержит не только страх, но и вину, и любовь, и ответственность.
Образ смерти-привратника удачен: он строгий, без сиропа, и при этом не безнадёжный. В смерти “не только тлен, но тайный гимн” — хороший ход именно потому, что гимн здесь не отменяет тлен. Авторская манера в целом такая: не утешать, а держать два полюса сразу. Холод — реальный. Распад — реальный. Но и внутренний огонь — тоже факт, не каприз.
Отдельно отмечу центральную человеческую формулу: “мне холодно — я жажду не покоя”. Это звучит как исповедь взрослого человека: не “дайте мне забыться”, а “дайте мне живого”. И дальше этот запрос расширяется до масштаба мира: рушится кость, плоть, власть, горы падают в горны — а внутри всё равно “горит… огонь, незримый и упорный”. Это удачная кульминация: огонь не в лозунге, а в упрямстве существования.
Финал с “криком” и “тишиной” хорошо удерживает двойную перспективу: крик — разлом безмолвия, то есть отчаяние не спрятано; но за ним — тишина “как свет”, то есть не пустота, а ожидание. Стихотворение заканчивается не ответом, а состоянием: предчувствие “иного” остаётся предчувствием — и это, возможно, наиболее честная позиция.
Жалнин Александр 20.02.2026 12:01 • Заявить о нарушении
Сильнее всего работает композиционный момент “порога”: шаг застыл — и вместе с ним застывает читатель. До порога мы ещё “в движении”; на пороге движение превращается в смотрение. Дальше идут кадры, почти кинематографичные: “копали прах”, “лопасть резала глину”. Эта конкретика важна: автор не позволяет метафизике улететь в чистую абстракцию — она держится на ощупи земли, на тяжести глины, на холоде.
Очень точный поворот — строка про мать: “мать стоит одна… когда уходит сын во тьму”. Тут текст делает шаг от личного опыта к этической высоте: смерть — не только мысль о себе, это рана другого, оставшегося в мире. И благодаря этому тема “иного пути” звучит не как любопытство к загробному, а как попытка найти смысл, который выдержит не только страх, но и вину, и любовь, и ответственность.
Образ смерти-привратника удачен: он строгий, без сиропа, и при этом не безнадёжный. В смерти “не только тлен, но тайный гимн” — хороший ход именно потому, что гимн здесь не отменяет тлен. Авторская манера в целом такая: не утешать, а держать два полюса сразу. Холод — реальный. Распад — реальный. Но и внутренний огонь — тоже факт, не каприз.
Отдельно отмечу центральную человеческую формулу: “мне холодно — я жажду не покоя”. Это звучит как исповедь взрослого человека: не “дайте мне забыться”, а “дайте мне живого”. И дальше этот запрос расширяется до масштаба мира: рушится кость, плоть, власть, горы падают в горны — а внутри всё равно “горит… огонь, незримый и упорный”. Это удачная кульминация: огонь не в лозунге, а в упрямстве существования.
Финал с “криком” и “тишиной” хорошо удерживает двойную перспективу: крик — разлом безмолвия, то есть отчаяние не спрятано; но за ним — тишина “как свет”, то есть не пустота, а ожидание. Стихотворение заканчивается не ответом, а состоянием: предчувствие “иного” остаётся предчувствием — и это, возможно, наиболее честная позиция.
Жалнин Александр 20.02.2026 12:01 • Заявить о нарушении
Александр, большое спасибо Вам за такое внимательное и глубокое прочтение! Успехов Вам и хорошего дня!
Мартель Этранже 20.02.2026 12:32 Заявить о нарушении
Мартель Этранже 20.02.2026 12:32 Заявить о нарушении