Мамаша, сын ваш - поэт...

Мамаша, сын ваш — поэт,
и это не лечится.
Обычная жизнь человеческая
для него словно виселица.
Посули ему блага заморские,
да полный карман деньжат,
он усмехнётся блаженно:
кадык натирает канат.

Пёс гордится ошейником дорогим,
а он, глазами впалыми от бессонницы,
большую часть ночи один,
со свинцовыми веками,
за рифму борется.
Колоколами в тугой голове
мысли клокочут, ворочаются.
Только не дай, Господи,
чтобы это закончилось.

И все дни сливаются в один,
как строчки мятой тетрадки в стих,
продолжающейся заунывной песней бурлацкой,
пока жив.
Солнце теннисным мячиком скачет по крышам
(пинг-понг, пинг-понг).
Вот ещё один день в вечность вышел.

Ночь дежурит под окнами со старым складнем:
тот, не гасящий свет, будь он не ладен,
снова стучится туда,
где человеку быть не положено.
Ну, хоть жизнь у писак коротка —
не дотянет до ужина.

Мамаша, сын ваш — мерзавец и негодяй,
лезет без спросу с вопросами к небесам.
Понапрасну что ли понатыкали тайн там и тут?
Лучше наденьте-ка на него потяжелей хомут,
пускай пялится под ноги, да не лезет в ямы.
В другое время, задолго до вас, были поэты рьяны,
а сейчас? Нет ни того размаха, ни того пошиба:
камешки крошечные, а не глыбы.

Ну да что с того, коли время и место не то,
раз голова и не голова вовсе, а решето.
Валятся сверху тонны отработанной звёздной пыли
сквозь сито души неприкаянному поэту на спину.
Изредка, невзначай, звякнет гулко осколок,
и в мыслях, будто рябь по воде,
разбежались строки стихов колко.
А уж там не зевай, подсекай,
хватайся за ручку или перо перстами опухшими,
пока вечность не видит нахала у себя в подбрюшье.

Ну, вот, собственно, и весь рассказ без затей и мата.
Жизнь у поэта на события не богата,
если не брать в расчёт свидания с алчной бездной,
что награждает поэта неба сгоревшей серой
и просит взамен не много —
всего лишь жизни лучший кусок
да души половину.
От того и уходят поэты (не все, конечно, а лучшие)
молодыми.