Надеждонёс

и с первым колокольным звоном,
в тёплый-тёплый мороз,
кто-то мог наблюдать с балкона,
что я была – надеждонёс.

как дрожали руки, лишённые чувств,
как перебирали путь ноги и плечи,
а в сладкой долгожданной тиши – звёзд, -
была её вечность.

не осуждай меня за выбор не тех слов,
ну!
за музыку, которой не случиться.
я просто перекат трапеций и кубов,
в снегу погрязли мои икры-спицы,

и фон был синим, чёрным-чёрным стал,
обсохли снегом губы нешевельны,
Большое благо – мир – мой пьедестал,
Большое благо – мир – моя молельня.

показан будет фильм про сто чудес:
простое счастье, лица-лица-лица;
прими, возьми, впитай сугроба неба вес.
открой глаза, ну. подними ресницы?

дома – раскиданный конструктор в темноте,
мне больно так идти, ступать по ним и
мне больно быть нигде, везде и всем,
мне больно извиваться в пантомиме,
поэтому

кричи, безвольная, кричи, тупая боль!
и стоном разливайтесь, впрочем, червяки-желудки,
и охайте, и охайте толпой,
и сплачьтесь по поэту в промежутки!

В притворном покаянии склоняйте веки,
Жестокостью жестокость породив,
Чтоб вылезьти пришлось из неги,
Чтобы в снегах искался у носков ботинок нарратив,

Кричи, безвольная, поэтому, кричи, тупая боль жестока!
И злостью наполняй и омывай,
Ты в власти всё равно не века – слога
Какое благо видеть во грязи любой Бахчисарай

Вот так Москвы морозом затопила всуешно ночь человека
И обездвижили его все спицы метрами снегов
Пройдёт ещё-ещё хоть четверть века
Ботинок будет мой сонетолов

А я буду надеждоноской всуе,
Так, междудельем потешая вас
И ни на что и никогда не претендуя,
С балкона прокури хоть миг, хоть час