Беневша. 37 глава

       Рассказ про  медведицу

Холодный воздух резал легкие, как стекло. В низкой, пропахшей
дымом и овчиной охотничьей сакле Хабиба было тесно и накурено.
Горцы, собравшиеся на скорую руку, молча слушали хозяина.
Их лица, обветренные и грубые, при свете керосиновой лампы
казались высеченными из камня.
— Идти надо, — голос Хабиба был глух, но тверд, как камень.
— Я вчера поставил капкан. Наверное, волк попался. Следы там
кровавые. Кругом волчьи следы. Целая стая. Я сам до конца не
понял, что там. Наверно, раненый волк сорвался с капкана.
Добить надо, пока беды не наделала. Уже двоих собак задрала.
Доберется и до скотины.
Мурад, по просьбе Расула, тоже находился здесь, чтобы помочь
в поисках. Взгляды этих людей были тяжелыми, усталыми, но
решительными. Оставаться у теплой печки, когда знаешь, что
рядом с аулом раненый хищник, было не по-мужски. Мурад кивнул,
стараясь придать своему лицу такое же суровое выражение.               
С первыми сизыми проблесками зари двинулись. Крутая тропа вилась
вверх, к лесу, утопая в глубоком, нетронутом снегу. Хотя и было
начало весны, воздух был по-зимнему холодным. Шли молча,
прислушиваясь к хрусту под ногами и звенящей тишине леса.
Настроение было деловое, сосредоточенное.
Место, где Хабиб ставил капканы, предстало картиной странной
и тревожной. Сам капкан, мощный, с зубьями, валялся, весь
измазанный грязью, снегом и… чем-то темным, бурым. Ржавые
зубья были погнуты, а на снегу вокруг — хаос из следов и темных
пятен. В середине, где капкан, всё было перепахано когтями.
А вокруг — множество волчьих следов. Следы наступали друг на
друга, сплетались в клубки у самых краев кровавой площадки,
расходились веером и снова сходились.
— Не волчье это дело… — пробормотал Расул, нахмурив свои седые
брови. — Волк в капкане дергается, воет, рвет. А тут… молчаливая
бойня.
Остальные стояли молча, ружья наготове, напряженно вглядываясь
в заснеженные кущи. Картина была непонятной, нарушающей все
привычные правила.
Мурад, самый молодой и зоркий, нагнулся и поднял из снега клочок
грубой мешковины — обрывок старой подстилки для маскировки.
А рядом он увидел их. Следы. Огромные, когтистые, глубоко
вдавленные в наст. И не волчьи. Медвежьи.
— Медведь? — сдавленно выдохнул кто-то сзади. Это был Али,
обычно самый невозмутимый.
— Да сейчас они должны еще спать! — возразил другой, и в
голосе его слышалась нескрываемая тревога.
— Может, разбудили? — предположил третий.
Расул подошел ближе, разглядывая следы и найдя в снегу
маленькие, кровавые обломки когтей. Он поднял один, покрутил
в пальцах, будто взвешивая всю тяжесть свершившегося.
— В капкан попал медведь, — мрачно, словно вынося приговор,
пояснил он. — Он отгрыз себе лапку, чтобы вырваться.
Для чего? – как будто он сам себе задал вопрос, но ответ уже
витал в ледяном воздухе.               
- Обычно медведи, когда долго остаются в капкане, уходят вместе
с ними. Выходит, у него не было времени на это, - задумчиво
сказал Хабиб.
Рядом с медвежьими следами он нашел отпечатки, размером с
детскую ладошку. Он огляделся вокруг внимательно, и лицо его
стало не просто суровым, а по-стариковски скорбным.                -
Медведица с дитем попала в капкан, а волки почуяли шанс.
Голодная стая — они и спящего разбудили, кажется, и привели
за собой сюда. Всё указывает на это. Волк очень осторожный.
Не всегда в капкан попадает. А медведица отгрызла себе лапу,
чтобы освободиться и защитить дитя. Больше никакого объяснения.
Скоро мы точно узнаем, - пояснил Расул.
Тревога сжала их сердца плотнее лютого мороза. Разбуженный
зимой медведь-шатун — это сама смерть. Озлобленный, голодный,
да еще раненый. Мужики, вооруженные одностволками, внезапно почувствовали себя крохотными и уязвимыми. С медведем тягаться
и летом не всякий сумеет, а тут еще по снегу.
— Куда идти — понятно, — хрипло сказал Расул, взводя курок.
— По следу. Осторожно. Близко нельзя подходить. И друг от друга
не отрываться. Волки тут… не просто так крутятся. Ждут своего
часа.                Шли молча, по кровавому следу зверя, напряженно всматриваясь в
каждую тень. Шли долго. Они все пошли дальше по кровавым следам
медведя и малыша. История читалась на снегу, как страшная книга.
Видно было, как сзади медведя и малыша шла стая, потому что
волчьи следы, четкие и легкие, наступали на медвежьи, значит,
шли после. В некоторых местах, когда волки подходили слишком
близко, медведь кидался назад — снег в этих точках был взрыт и
утоптан. Капелек крови не было на снегу. Где она капала, снег
был вылизан. Остались лишь светлые, блестящие пятна.
- Смотри, здесь как они близко подошли к медведю, почти на
двадцать шагов, — показал Расул на отпечатки, где волчьи лапы
четко обозначились рядом с глубокими ямами от медвежьих лап.
— И отскочили. Видишь, как снег отброшен? Ударила лапой.
Волки боялись слишком близко подходить к медведю. По глубокому
снегу это было смертельно. Медведь за пару прыжков мог их догнать.
Но волки и не спешили, потому что медведь был ранен, терял силы.
Зачем рисковать, если можно ждать? Везде была своя холодная,
неумолимая логика. Мураду было очень интересно, поэтому он
внимательно изучал все следы, и с каждым шагом восхищение перед медведицей в его душе боролось с леденящим ужасом.
Лес становился все гуще, мрачнее. Сумерки сгущались преждевременно
под еловыми лапами. И вдруг впереди мелькнули серые тени,
скользнувшие меж стволов бесшумно, как дым. Убегающая стая.
Расул резко дал знак остановиться, подняв сжатый кулак. Далеко
впереди, в зарослях густого ельника, что-то шевельнулось.
Большое, темное. Послышался тихий, жалобный стон, больше
похожий на выдох.                Они замерли. Расул медленно, бесшумно раздвинул колючие ветку
ели…
Медведица. Огромная, темно-бурая. Она лежала на боку, тяжело,
с хрипом дыша. Ее могучий бок едва поднимался. Но не это было
самым страшным. Своей огромной, окровавленной мордой она
осторожно, почти нежно, прижимала переднюю лапу. Она, видимо
так останавливала кровь. Не знаю, поможет или нет. Медвежонок,
маленький комок темного меха, лежал, прижавшись к ее животу,
и тихо скулил. Она не видела людей. Она истекала кровью, но,
казалось, чувствовала только одно — необходимость быть стеной
между миром и детенышем.
В голове Мурада, как удар, пронеслась мысль, родившаяся еще
у капкана: «У хищников, порою, разум выше, чем у людей!»
Теперь она обрела ужасающий и ясный смысл.
— Чтобы защитить дитя… — прошептал Хабиб. В его голосе не
было удивления. Было понимание, от которого сводило желудок.
Его взгляд упал на стволы ружей, все еще нацеленных на
страдающих зверей. Стало неловко, постыдно. Вся их «защита»,
их охота, их мужская решительность показалась вдруг мелкой,
суетной и жестокой на фоне этого немого акта абсолютной, дикой
любви.
Хабиб медленно, почти машинально опустил ружье. Его лицо было
каменным, но в глазах бушевала буря из стыда, ярости и немого восхищения. Он молча, резким движением руки, показал — уходим.
Сейчас.
— Давай пристрелим, — тихо, но твердо возразил Расул. В его
глазах не было жестокости, только тяжелая, уставшая ответственность.
— Пожалеем. Они же все равно погибнут. Мучения прекратим.
И волкам добычу не отдадим.
— До утра не погибнут, — голос Хабиба прозвучал странно глухо.
— И волки до утра не решатся. Завтра… завтра утром придем и
пристрелим. Сейчас опасно. Снег глубокий. Неизвестно, чем
обернется, если она рванется в последний раз. И… рука не
подымается. Пусть хоть эту ночь проведет с ним.
Услышать такое из уст Хабиба, ярого охотника, чьи рассказы
всегда были о победе и добыче, было так же странно, как увидеть
солнце ночью. Расул посмотрел на него долгим взглядом, потом
на окровавленную медведицу, на скулящего медвежонка.
Он не спорил. Просто тяжело вздохнул и первым начал пятиться,
не поворачиваясь к зверям спиной. Один за другим, чувствуя
непоправимую тяжесть на душе — тяжесть нерешенного дела,
тяжесть соучастия в этой драме, — они пятились назад. Завтра
им предстояло вернуться сюда.                Мурад шел последним. Он не мог заставить себя уйти, не обернувшись.
В просвете между ветвями он еще раз увидел темное пятно на снегу
и услышал тихий, жалобный скулеж медвежонка, оставшегося с
умирающей матерью. Ему захотелось кричать от бессилия и
какой-то вселенской несправедливости, но он лишь стиснул зубы
до боли.
Этот скулеж, этот окровавленный снег и цена, заплаченная матерью
за еще одну ночь жизни для детеныша, навсегда врезались в его
память.
«Мне не понять, — думал он, глотая горький ком в горле и глядя
в спину сурового Хабиба, — мне никогда не понять поведение моей
матери. Она ушла, когда мне было плохо. Оставила меня на
дороге погибнуть. А эта… эта отдала всё, даже часть себя».
Он осознал страшную истину: медведица, истекая кровью, не знала,
что умрет. Она не рассчитывала и не боялась. В ней говорило
только одно чувство — любовь, слепая, жертвенная, всепобеждающая.
А в человеке слишком часто говорят расчет и холодная логика.
Или, что еще хуже, равнодушие. В тот день в лесу все было
наоборот. Зверь показал высоту духа, перед которой человек мог
только отступить, сняв шапку. И в этом заключался самый горький
и самый главный урок. Урок, за который он, Мурад, и все они
заплатили спокойствием своей души.