Сырный идол

Подвал был склепом, где воздух застыл,
Там каждый шорох надежду гасил.
Жила в нём мышь с душою почти мёртвой,
С судьбою, как старая тряпка, стёртой.
Но свет излучал алтарь её личный —
Кусочек сыра, до боли привычный.
Он был её верой, её анестезией,
Её персональной, больной амнезией.
Она его гладила, плавясь от страсти,
Готовая рвать за него чьи-то пасти.

О сырный идол, проклятый тотем,
Ты стал важнее всех в мире систем.
И за один лишь твой жёлтый дурман,
Она бы шагнула в любой капкан.
Во имя кумира сгорая дотла,
Она свою жизнь на алтарь принесла.

А в тени следила пара глаз-кинжалов,
Что отражали тысячи пожаров.
Другая мышь, как призрак без обличья,
Плевала на нормы и все приличия.
Её не манил этот запах еды,
Она не боялась голодной беды.
Она вожделела ту, что сыру служит,
Чьё сердце в безумной лихорадке кружит.
Любовь к одержимой — двойная петля,
Где под ногами сгорает земля.

О сырный идол, проклятый тотем,
Ты стал важнее всех в мире систем.
И за один лишь твой жёлтый дурман,
Она бы шагнула в любой капкан.
Во имя кумира сгорая дотла,
Она свою жизнь на алтарь принесла.

Две тени сошлись в финальном экстазе,
Как две ошибки в одной длинной фразе.
Одна за кусок, что покроется плесенью,
Другая — за ту, что стала ей песнею.
Мы все здесь фанатики мелких богов,
В плену золотых или ржавых оков.
Сатира судьбы: умереть за еду,
Или за ту, что приносит беду.

Шаги как дробь... Тень легла на стену...
Вторая мышь готовит измену.
«Твой бог — лишь приманка в железных тисках,
Твой рай — это просто запекшийся страх.
Раз он твоё счастье — стань его частью,
Умри, захлебнувшись своею же властью».

О сырный идол, проклятый тотем,
Ты стал важнее всех в мире систем.
И за один лишь твой жёлтый дурман,
Она бы шагнула в любой капкан.
Во имя кумира сгорая дотла,
Она свою жизнь на алтарь принесла.

Рывок когтей... Поцелуй как укус...
У смерти сегодня изысканный вкус.
Над трупом холодным лишь сырный налёт,
А выживший — горькую песню поёт.
Убогая сцена, финал без прикрас,
Любовь — это то, что съедает всех нас.